APĂRAREA LUI SOCRATE de Platon (ro+ru)

Partea întâi.  

APĂRAREA

Observări introductive

Nu ştiu, bărbaţi ai Atenei¹, cum veţi fi fost voi înduplecaţi de pârâtorii mei, însă eu, ascultându-i, mai că mi-am uitat de mine însumi, atât de convingător au vorbit! Şi cu toate acestea, la drept vorbind, nu au spus nimic adevărat. De una însă m-am mirat mai mult ca de toate neadevărurile înşirate de ei: au spus că trebuie să vă temeţi de mine, să nu vă înşel, întrucât sunt primejdios în vorbire². în adevăr, nu le-a fost măcar ruşine că eu cu fapta îi voi dovedi mincinoşi, numaidecât, acum când luând cuvântul mă voi arăta cu desăvârşire nemeşteşugit în arta vorbirii. Aceasta mi se pare cea mai mare neruşinare ce poate fi; natural, afară de cazul când ei ar înţelege prin vorbele primejdios în vorbire o însuşire a celui ce spune fără ocol adevărul; numai în acest înţeles aş putea consimţi că sunt orator, însă vedeţi, nu în sensul lor. Cred că aceştia n-au rostit nici un cuvânt care să cuprindă adevărul; de la mine nu veţi auzi nici unul care să nu spună întreg adevărul.

¹ Judecătorii lui Socrate, după cele mai probabile calcule, au fost în număr de cinci sute doi; au fost traşi la sorţi de pe o listă ce conţinea pe toţi cetăţenii în vîrstă de treizeci de ani împliniţi; ei se numeau heliaşti, de la piaţa Heliaia, unde se adunau să judece.

² Lăudându-i arta de a vorbi, pârâtorii credeau, probabil, că pun o temelie mai tare învinuirii de nesocotire a justiţiei — prin subtilizarea adevărului.

Totuşi, bărbaţi atenieni, iau de martor pe Zeus, că nu veţi auzi de la mine, ca de la dânşii, fraze frumos ticluite, vorbe şi tâlcuiri sunătoare, într-un stil împodobit; ci, în chip cuviincios, o cuvântare cu vorbele care îmi vin la întâmplare; aceasta, fiindcă eu spun adevărul din convingere. Nimeni din voi să nu aştepte altceva de la mine. De altfel, nici nu s-ar cădea, judecătorilor, să vin în faţa voastră, la vârsta aceasta, ca un tinerel... plăsmuitor de fraze.

Cu toată stăruinţa vă rog deci, bărbaţi ai Atenei, şi vă cer îngăduinţa de a-mi asculta o apărare alcătuită în acelaşi chip de vorbire pe care îl întrebuinţez de obicei în Agora, pe lângă mesele zarafilor¹, sau aiurea², unde mulţi dintre voi m-aţi auzit; să nu vă miraţi prin urmare şi să nu vă supăraţi pe mine pentru aceasta. Pricina este următoarea: eu acum pentru prima oară am călcat într-o judecătorie, deşi am trecut de şaptezeci de ani; deci nu mă pricep şi sunt străin de limba celor de aici³. După cum însă, de-aş fi fost străin, m-aţi fi iertat dacă vorbeam în dialectul şi în felul în care am fost crescut, astfel şi acum vă rog să-mi faceţi un act de dreptate, îngăduindu-mi felul obişnuit de vorbire.

Poate să fiu mai slab, poate mai puternic; în tot cazul voi atât să cercetaţi: luaţi aminte dacă cele ce spun sunt drepte sau nu. Aceasta-i singura datorie a judecătorului; a oratorului — să spună adevărul.

Sunt două categorii de bârfitori

Aşadar, bărbaţi ai Atenei, se cade să mă apăr mai întâi de prima (b) învinuire: să răspund faţă de cei dintâi pârâtori ai mei; în urmă, să vorbesc de a doua vină ce mi se aduce de ceilalţi bârfitori; căci acum în faţa voastră au apărut mulţi vrăjmaşi, care încă de mulţi ani mă ponegresc prin fel de fel de neadevăruri. De cei mai vechi mă tem mai mult ca de cei din jurul lui Anytos, cu toate că şi aceştia sunt de temut. Dar aceia, judecătorilor, sunt mai primejdioşi, deoarece v-au prins convingerile celor mai mulţi dintre voi încă de pe când eraţi copii; şi

¹  în jurul lor stăteau mai ales oamenii cu bună poziţie socială.

²  Socrate vorbea oriunde: în palestre, în atelierele meseriaşilor, în pieţe, pe străzi etc.

³  Vorbirea avocaților era împestrițată, ca și astăzi, cu termeni consacrați şi cu formule juridice.

până astăzi ei mă pârăsc mereu cu minciuni, zicând că este jtjioarecare „. Socrate, om înţelept, care cercetează toate cele cereşti şi cele de sub pământ şi schimbă faptele rele, făcându-le prin vorbire mai bune¹.

Atenienilor, făcându-mi o astfel de faimă, bârfitorii devin primejdioşi, căci oricine îi ascultă spune că un om care cercetează asemenea lucruri nu poate crede în zei. Pe lângă aceasta, ei sunt mulţi şi mă vorbesc de rău, faţă de voi, de multă vreme, încă de când eraţi copii sau tineri,pe când credeaţi orice cu cea mai mare uşurinţă; şi m-au vorbit fără să mă pot apăra, fără să fiu de faţă. Dar cel mai rău lucru pentru mine este că nu am putinţa să-i ştiu şi să le spun numele, afară de unul singur, cel care este şi autor de comedii². Toţi ceilalţi care din invidie v-au înduplecat prin clevetire, sau care, convinşi ei înşişi, se silesc să convingă şi pe alţii de vinovăţia mea, toţi sunt la adăpost faţă de mine; căci nu este chip nici să-i chemăm aici, nici să-i dovedim ca atare. Astfel, dar, sunt nevoit să mă apăr şi să argumentez împotriva lor ca şi cum m-aş lupta cu nişte umbre, căci nimeni nu răspunde din tabăra lor. Judecaţi şi voi; eu am, cum vă spuneam, două rânduri de duşmani: unii care m-au pârât acum, alţii de care am pomenit adineauri, cu mult mai vechi. Veţi găsi, desigur, nimerit să mă apăr mai întâi faţă de aceştia, căci şi voi pe dânşii i-aţi auzit mai întâi ponegrindu-mă, şi încă cu mult mai tare decât cei de azi.

Oricum ar fi, bărbaţi atenieni, trebuind în sfârşit să mă apăr, haide să încerc într-un timp aşa de scurt³ a vă scoate din minte o vină ce mi se aduce de atâta vreme. Aş dori, fireşte, să ajung la un sfârşit mai bun şi pentru voi şi pentru mine; să pot zice că prin apărarea mea am făptuit ceva de seamă. Am însă credinţa că acesta e un lucru greu, căci nu sunt cu totul străin de situaţie. întâmplă-se, în sfârşit, cum va vrea Zeul; cât mă priveşte, eu trebuie să mă supun legii şi să mă apăr⁴.

¹ Acesta era, în genere, succesul deprinderilor sofiste la procese; orice temă — în special una rea — să o schimbe, prin argumente înşelătoare, in contrariul ei; în tot cazul să o facă „mai bună".

² Aristofan.

³ învinuirea lui Socrate ţinea de peste treizeci de ani; apărarea lui nu trebuia să treacă de câteva ore... măsurate cu clepsidra.

 ⁴ Pârâtul era ţinut de lege să se apere.

Vechile învinuiri

Să luăm lucrul dintru început. Care este vina? De unde a izvorât ponegrirea mea, căreia Meletos i-a dat crezare până într-atât, încât mi-a adus pâră şi înaintea acestui scaun? Să vedem ce-au susţinut clevetitorii mei, ca să mă ponegrească? Să vă citesc însuşi actul de învinuire, pe care l-au întărit cu jurământ¹:

Socrale săvârşeşte nedreptăţi şi se trudeşte să cerceteze cele de sub j)ăjnânLşijzele_cexeştfi; el schimbă prin vorbire o cauză nedreaptă, făcând-o mai dreaptă; învaţă la fel şi pe alţii.

Cam astfel sună; de altminteri, acestea le-aţi văzut voi înşivă pe scenă, în comedia lui Aristofan³. Aţi văzut acolo un personaj, Socrate, purtat încoace şi încolo, care tot spune că el pluteşte în aer⁴ şi flecăreşte multe şi de toate asupra unor lucruri de care eu nu am nici o pricepere, nici mare, nici mică. Nu doar că nu preţuiesc de ajuns o asemenea ştiinţă — de frică să nu-mi facă Meletos şi alte procese — dacă aş şti că este cineva care înţelege aceste fenomene; dar... bărbaţi din Atena, eu nu mă amestec defel în acestea. Iau de martori pe cei mai mulţi dintre voi şi vă rog să spuneţi şi să vă lămuriţi unii pe alţii; toţi care m-aţi auzit vreodată discutând — şi sunt mulţi din aceştia printre voi — vorbiţi! Spuneţi unii altora, dacă m-aţi auzit vreodată cercetând şi vorbind despre asemenea lucruri, fie mult, fie puţin. De aici veţi înţelege că tot aşa sunt şi celelalte învinuiri pe care mi le aduce marea mulţime.

 Nui adevărat; nici ceea ce desigur aţi auzit, cum că mă silesc să dau învăţături oamenilor şi astfel fac avere; nu este adevărat nici aceasta, deşi mi-ar părea lucru frumos dacă cineva este în stare să dea învăţătură altor oameni, cum face Gorgias din Leontinoi⁵, 

¹ Antomosia era îndoitul jurământ al părţilor; mai era şi actul de învinuire însoţit de jurământul cuvenit.

² Aristofan, Norii, v. 218 sqq.

³ Norii, de Aristofan, jucată cu douăzeci şi patru de ani înainte (martie, 423).

⁴ în această piesă, Socrate apare, printr-o tehnică de scenă, în mijlocul norilor şi zice: Străbat, cum vezi, văzduhul, privesc şi eu la soare, v. 225

⁵Gorgias (în fizică, discipolul lui Empedocle), socotit „părintele" retoricii; se zice că a făcut avere din lecţii.

Prodicos din Keos¹, Hippias din Elis².

Fiecare dintre aceştia, judecători, merge din oraş în oraş; atrage pe tinerii care au libertatea de a se întâlni cu oricare dintre concetăţenii lor şi-i înduplecă să lase întâlnirile cu localnicii şi să-i urmeze; în schimb, ei primesc bani şi recunoștință. Tot astfel este în Atena un alt bărbat, de fel din Paros³, om înțelept, despre care iată cum am aflat că a venit aici: întâmplător m-am întâlnit cu un prieten care a cheltuit cu sofiștii mai mulţi bani decât toţi ceilalţi la un loc, anume cu Callias al lui Hipponicos⁴. Pe acesta, care avea doi copii, l-am întrebat: „Callias, dacă cei doi copii ai tăi ar fi mânji sau viţei, nu-i aşa că ar trebui să le iei un supraveghetor, pe care-1 vei plăti? în schimb, el ţi-i va face frumoşi şi destoinici, le va dezvolta cele mai deosebite însuşiri. Desigur, acela va trebui să fie om priceput în ale cailor şi agriculturii. Acum însă, copiii tăi fiind oameni, te gândeşti sau nu să le iei povăţuitor? în acest caz, cine este cel ce se pricepe în pregătirea unui tânăr cu adevărata virtute de om şi cetăţean? Socotesc că, de vreme ce ai copii, te vei fi gândit şi la asta. Aşadar, este cineva sau nu? — Cum de nu, răspunse. — Cine? De unde? Pe ce preţ învaţă? — Evenos din Păros, zise, şi pe preţ de cinci mine⁵, Socrate".

Şi eu... l-am fericit pe Evenos, dacă în adevăr poate să cunoască acest meşteşug şi să înveţe pe alţii cu un preţ aşa de mic!

Prin urmare, şi eu m-aş mândri şi m-aş înălţa, dacă aş cunoaşte această artă. însă, bărbaţi atenieni, eu nu o cunosc!

În ce constă înţelepciunea lui Socrate?

Poate că unul dintre voi să mă întâmpine: „Bine, Socrate, de ce ţi se întâmplă ţie un astfel de necaz? De unde aceste clevetiri împotriva ta? De n-ai fi făcut nimic mai mult decât cealaltă lume, nu s-ar fi făcut în

¹ Prodicos, retor şi fizician, discipolul lui Protogora. Despre Prodicos se spune că pretindea cincizeci de drahme pe o serie de cursuri rezumate (Platon, Cratil, p. 384 b). ■ Protagora cerea o sută de mine pentru cursul întreg (Diogene Laertiu, IX, 52).

² Hippias din Elis, retor şi filosof.

³ Evenos din Paros, poet elegiac şi sofist.

⁴ Callias a şi fost de altfel supranumit „cel bogat".

⁵ Vreo cinci sute de franci.

jurul tău atâta vâlvă, nici atâta vorbă; trebuie să fi făcut ceva deosebit de lumea cealaltă; spune-ne ce, ca să nu te judecăm cu nesocotinţă".

Pe drept mi-ar putea rosti cineva astfel de cuvinte; de aceea voi încerca să vă arăt pentru care pricină mi s-a făcut un nume şi-o ponegrire ca aceasta. Fiţi deci cu luare-aminte, chiar cei care credeţi că vorbesc în glumă; e bine să ştiţi că nu vă voi spune decât adevărul.

Bărbaţi ai Atenei! Numele ce mi-am căpătat, prin nimic altceva nu-1 merit decât printr-un soi de înţelepciune a mea. Vreţi să ştiţi de ce fel este această înţelepciune? Este, desigur, o înţelepciune omenească; şi eu sunt acum primejduit pentru o astfel de înţelepciune, pe când cei de care am vorbit adineauri au pe buze cu uşurinţă o înţelepciune mai presus decât cea omenească; despre aceasta eu nu vă pot spune nimic, căci nu o cunosc; cine zice că o cunosc, minte, şi vorbeşte întru ponegrirea mea.

Nu murmuraţi, bărbaţi atenieni, căci am să vă spun un lucru ce vi se va părea şi mai plin de semeţie; nu-1 voi spune însă de la mine, ci voi lăsa pe cineva mai vrednic de încrederea voastră. Asupra înţelepciunii mele, dacă este, şi de ce fel este anume, vă voi aduce martor pe însuşi zeul din Delfi. Cred că îl cunoaşteţi pe Cherefon¹; mi-este prieten încă din tinereţe, desigur şi celor mai mulţi dintre voi; doar şi el a fost surghiunit², şi s-a întors o dată cu voi. Ştiţi prin urmare ce fel de om era acest Cherefon; cât de aprig la ce se apuca. -Odată s-a dus la Delfi şi a îndrăznit să întrebe pe oracol — să nu vă supere, judecătorilor, ce-am să vă spun, l-a întrebat dacă este cineva mai înţelept decât mine. Pythia a răspuns că nimeni nu-i mai înţelept. Cherefon a murit, însă despre acest răspuns vă poate mărturisi fratele lui, care tocmai se află aici.

Aţi înţeles de ce v-am spus aceasta? Vreau să vă arăt de unde s-a iscat ura împotriva mea. Căci eu, dacă am auzit aşa ceva, îmi tot ziceam în minte: ce-o fi vrând Zeul să zică, ce-o fi vrând să înţeleagă prin aceste vorbe? Cât ştiu eu, în mintea mea, nu sunt un înţelept, nici mare nici mic. Ce-o fi vrut deci să zică prin cuvintele că aş fi cel mai înţelept? Să spună neadevărul, nu se poate, căci nu-i legiuit unui zeu.

¹ Asupra lui Cherefon se poate citi în Platon, Charmides, 153 b şi în Xenofon, Memorabilia, 11,3.

² Este vorba de „surghiunul" democraţilor, care în anul 404 au fugit de frica celor „treizeci de tirani".

Multă vreme am stat aşa, nedumerit; ce-o fi vrut să zică? în sfârşit, m-am întors cu luare-aminte să cercetez lucrul în chipul următor: m-am dus la unul dintre cei ce se cred înţelepţi, ca să dovedesc acolo, de mi-ar fi fost cu putinţă, neadevărul oracolului şi să-i întorc vorba astfel: „Ai spus că sunt cel mai înţelept, şi iată unul care e mai înţelept decât mine". Am cercetat deci pe acest om — nu-i nevoie să-i dau numele în vileag, era un om politic — şi vă voi spune doar ce părere mi-am făcut din cercetarea lui; m-am încredinţat, dintr-o convorbire cu dânsul, că acest bărbat pare multor oameni, dar mai ales sieşi, a fi înţelept, însă de fapt nu este. Am încercat după aceea să-i arăt că el credea numai că este înţelept, însă nu era. Prin aceasta mi-am atras ura lui şi totodată pe a multora dintre cei de faţă.

Plecând de acolo, ziceam în mine însumi că tot eu trebuie să fiu mai înţelept decât acel om, deoarece deşi nici unul nu pare să fi cunoscut frumosul şi binele, totuşi el crede că le-a cunoscut, când de fapt e neştiutor, iar eu nici nu le-am cunoscut, nici nu pretind aşa ceva. Aşadar, cu oricât de puţin, tot eu rămân mai înţelept decât acesta, fiindcă ceea ce nu ştiu nu pretind că ştiu.

De aici m-am dus la altul, tot dintre cei ce se socotesc înţelepţi; dar şi de la acesta am plecat cu aceeaşi încredinţare. Mi l-am făcut şi pe ăsta duşman ca pe atâţia alţii.

Mai pe urmă m-am dus rând pe rând şi pe la alţii, deşi mişcat, mâhnit şi cu teama în suflet că am să mi-i fac vrăjmaşi. Cu toate acestea socoteam că e nevoie să pun cuvântul Zeului mai presus de orice. Găseam nimerit că cineva vrea să afle ce înţelegea oracolul prin aceste cuvinte; ar fi trebuit să se ducă pe la toţi câţi credeau că ştiu ceva.

Mă jur pe câine¹, bărbaţi ai Atenei — în faţa voastră trebuie să spun adevărul —, am dobândit următoarea încredinţare: tocmai cei cu renume mai bun mi-au părut aproape cu totul lipsiţi de înţelepciune, când îi cercetam după spusa Zeului; pe când alţii, care se credeau mai nepricepuţi, erau oameni mai deplini şi mai aproape de înţelepciune.

Ar trebui să vă arăt toate rătăcirile mele, întocmai ca ale unui om osândit la vreo caznă, numai şi numai să iasă nebiruit oracolul Zeului.

¹ Pe câine, formulă familiară, cu care se jura eroul Radamante, pentru a nu lua în deşert numele zeilor.

De aceea, după ce am isprăvit cu oamenii politici, m-am dus la poeţi; şi la cei de tragedii, şi la cei de ditirambi¹ şi la ceilalţi, pentru ca în sfârşit să mă prind însumi mai puţin ştiutor decât aceia. Luând poemele lor cele mai bine făcute, îi tot întrebam ce înţeles au, pentru ca în acelaşi timp să şi învăţ ceva de la ei. Mi-e şi ruşine, cetăţenilor, să vă spun adevărul; şi totuşi trebuie să vi-1 spun; într-un cuvânt, mai toţi cei de faţă ar fi putut să-mi tălmăcească înţelesul lucrărilor mai bine decât înşişi autorii. Din această scurtă cercetare am cunbscut adevărul şi asupra poeţilor, cum că operele pe care le creează izvorăsc dintr-un dar al naturii, dintr-un entuziasm asemenea prorocilor şi preoţilor-profeţi,.. numai din înţelepciune nu!² Doar şi aceştia spun multe şi frumoase lucruri, însă nu cunosc cu adevărat cele ce tratează. Aşa mi s-au arătat poeţii... având acelaşi cusur. Cu acest prilej însă am simţit că ei, din pricina poeziei lor, se cred cei mai înţelepţi dintre oameni şi în alte privinţe, ceea ce nu erau.

M-am depărtat deci şi de dânşii, tot pe mine preţuindu-mă mai mult, întocmai ca faţă de oamenii de stat.

în sfârşit, m-am dus şi la meşteşugari. întrucât mă priveşte, ca să spun adevărul, eram sigur că nu mă pricep deloc în meseriile lor; pe de altă parte, ştiam că pe dânşii îi voi afla ştiutori de multe şi frumoase lucruri. Şi nu m-am înşelat în aceasta, căci ei cunoşteau lucruri de care eu nu aveam nici idee, arătându-se în această privinţă mai înţelepţi decât mine. Ei bine, cetăţeni atenieni, şi bunii meseriaşi mi-au părut a cădea în aceeaşi greşeală ca poeţii; fiindcă-şi practică cu artă meşteşugul lor, s-a- crezut fiecare din ei vrednic de cea mai mare înţelepciune şi în alte privinţe. Dar tocmai această nesocotinţă le-a întunecat înţelepciunea proprie.

Astfel, m-am întrebat încă o dată pe mine însumi asupra oracolului, şi mi-am zis: Oare ce-aş putea primi mai bucuros? Să fiu cum sunt, adică nici înţelept ca dânşii, nici neştiutor după neştiinţa lor, sau şi înţelept şi neştiutor, în amândouă ca dânşii? Mi-am răspuns şi mie însumi şi oracolului că mai de folos îmi este să fiu cum sunt. Bărbaţi atenieni! Multe duşmănii mi-am ridicat dintr-o asemenea cercetare, şi

¹ Dithyrambos era, propriu vorbind, un cântec în cinstea zeului Bachus, cu pronunţat caracter liric.

² Vezi asupra acestei teorii dezvoltările din Fedru, 244 a sqq. şi Ion 533 d sqq.

încă din cele mai rele şi primejdioase; aşa că multe clevetiri au pornit din acestea, de mi-a ieşit şi numele de sofist. Cei ce iau parte la o discuţie cu mine cred că eu sunt înţelept ori de câte ori se întâmplă să fiu mai tare în dovezi decât altul. însă, judecători atenieni, se pare că înţelept cu adevărat este numai Zeul; se pare că asta spune el prin oracol: că înţelepciunea omenească preţuieşte foarte puţin sau chiar nimic. Şi se pare că vorbele oracolului nu privesc cu tot dinadinsul pe Socrate, ci numai s-a folosit de numele meu spre a mă da drept pildă; ca şi cum ar fi vrut să zică omenirii: „Oamenilor! Cel mai înţelept dintre voi este acela care, ca şi Socrate, şi-a dat seama că el nu preţuieşte nimic pentru înţelepciunea ce duce la cunoaşterea adevărului".

Dacă umblu deci acum printre oameni şi-i cercetez, străduinţa mi-este să mă încredinţez de spusa Zeului, ori de câte ori se întâmplă să cred despre cineva, cetăţean sau străin, că este înţelept. îndată ce nu-1 găsesc astfel, îi dovedesc că nu este înţelept, întărind prin asta spusa Zeului. Din cauza acestei străduinţe n-am avut răgaz să fac ceva mai de seamă nici ca cetăţean în stat, nici ca membru al familiei, ci am rămas într-o neîntreruptă sărăcie, slujitor neîntrerupt al Zeului.

Din ce s-au stârnit duşmăniile lui Socrate?

Urmarea acestora a fost că mulţi tineri, îndeosebi cei ce au răgaz, feciorii celor mai bogaţi, mă însoţesc de bunăvoie şi sunt bucuroşi să mă asculte cum cercetez oamenii; ba, adeseori imitându-mă, s-apucă şi ei să cerceteze pe alţii. Prin astfel de îndeletniciri, ei găsesc, se vede, mare belşug de oameni care cred a şti ceva când de fapt nu ştiu nimic sau prea puţin. Din această pricină, cei cercetaţi de dânşii se supără, dar nu pe ei, ci iarăşi pe mine, şi spun că este un oarecare Socrate, foarte nelegiuit, care strică pe tineri. Dacă-i întreabă cineva ce făptuieşte sau ce învaţă pe tineri acest Socrate, ei nu pot răspunde nimic, fiindcă nu ştiu.

Pe de altă parte însă, pentru a nu părea că pregetă, răspund cu cele ce se spun de obicei împotriva tuturor cugetătorilor: că cercetez cele cereşti şi cele subpământene, că nu cred în zei şi că faptele rele eu le înfăţişez mai bune prin vorbire. Cred şi eu; că doar n-o să spună adevărul cum sunt daţi în vileag atunci când se fac a şti ceva şi nu ştiu nimic.

Aşadar, aceştia fiind ambiţioşi, pătimaşi şi mulţi la număr şi vorbind mereu împotriva mea în chip convingător, au izbutit vreme îndelungată să vă umple urechile cu intrigi pătimaşe. Dintr-aceştia s-au ales împotriva mea cu tot dinadinsul Meletos, Anytos şi Lycon. Meletos mă urmăreşte ca din partea poeţilor, Anytos din partea meseriaşilor şi a oamenilor politici, Lycon din partea oratorilor. De aceea am spus încă de la început că m-aş minuna singur, dacă aş fi în stare într-un timp aşa de scurt să dărâm o defăimare ce durează de atâta vreme.

Acesta este, bărbaţi ai Atenei, adevărul pe care eu vi-1 spun în faţă, fără înconjur şi fără să scad din el vreo parte, nici însemnată, nici neînsemnată; şi totuşi ştiu că tocmai asta îmi atrage ură: încă o dovadă că spun adevărul, că sunt ponegriri împotriva mea şi că în ele, nu în mine, stă vinovăţia. Acum ori mai târziu, când veţi cerceta, vă veţi încredinţa că este aşa.

Învinuirea lui Meletos

Asupra faptelor de care m-au învinovăţit cei dintâi vrăjmaşi, cred că este de ajuns această apărare în faţa voastră.

Acum voi încerca să mă apăr faţă de „cinstitul", cum îşi zice, şi „patriotul" Meletos, precum şi faţă de cei din urmă pârâtori.

Să mai luăm o dată actul de învinuire, cel întărit cu jurământ; să-l citim iarăşi, ca şi cum alţii ar fi acum pârâtorii. Iată ce cuprinde: Socrate săvârşeşte nedreptăţi; el strică pe tineri, nesocoteşte pe zeii în care crede statul şi se închină la alte zeităţi, noi. Aşa glăsuieşte actul de învinuire; să cercetăm în parte fiecare vină din acest act.

Spune că săvârşesc nedreptăţi, stricând pe tineri.

Mă întorc şi întâmpin: Meletos, bărbaţi atenieni, săvârşeşte nedreptăţi; el îşi bate joc de lucruri serioase, chemând în judecată cu nesocotinţă pe oameni, ocupându-se de lucruri în care se face a se pricepe, dar cu care de fapt nu s-a ocupat niciodată. Că este adevărat, voi încerca îndată să dovedesc.

—  Vino, Meletos, mai aproape! Vino şi spune-mi, găseşti cu cale sau nu ca tinerii să devină cât mai virtuoşi?

—  Găsesc, îi răspunse.

—  Ia spune acum acestei lumi, zise Socrate, cine-i face oameni de treabă? Fără îndoială, ştii cine, de vreme ce te ocupi de acestea. Căci iată, pe mine care îi stric, cum zici tu, m-ai găsit; m-ai chemat în judecată în faţa acestora şi mi-aduci învinuiri. Ia arată-mi acum pe unul care îi face oameni de treabă; spune-i numele ca să-1 audă şi aceştia. Cine este?

MELETOS...?

SOCRATE: Vezi, Meletos, că taci şi nu eşti în stare să-mi răspunzi? Şi cu toate astea, nu-ţi pare ruşinos şi nu-ţi pare o dovadă îndestulătoare ce spun, că nu te ocupi de acestea de fel? Spune-mi dar tu, virtuosule, cine-i face pe tinerii noştri virtuoşi?

MELETOS: Legile.

SOCRATE: Dar nu te întreb asta, preavirtuosule! Cine anume este omul care din capul locului le cunoaşte şi pe acestea?

MELETOS: Judecătorii de aici, Socrate.

SOCRATE: Cum, Meletos, sunt aceştia în stare să dea creştere tinerilor, să-i facă mai virtuoşi?

MELETOS: Fără îndoială.

SOCRATE: Toţi sunt în stare sau numai unii?

MELETOS: Toţi.

SOCRATE: Pe Hera, minunat vorbeşti; o adevărată comoară de oameni folositori ne-ai descoperit. Dar ce zici despre aceşti auditori? Pot şi ei să facă din tineri oameni de treabă sau nu?

MELETOS: Şi ei.

SOCRATE: Dar senatorii?

MELETOS: Şi senatorii.

SOCRATE: Bine, Meletos, nici marea mulţime care vine în adunări, nici aceştia nu strică pe tineri, sau şi aceştia îi fac mai virtuoşi?

MELETOS: Şi aceştia.

SOCRATE: Pe cât se pare, aşadar, toţi atenienii fac din tineri cunoscători ai frumosului şi slujitori ai binelui, numai eu îi stric. Aşa zici?

MELETOS: Tocmai aşa.

SOCRATE: Mare nenorocire arunci pe capul meu! Dar răspunde-mi mai departe. Oare despre creşterea cailor tot aşa crezi că stau lucrurile? Adică toţi oamenii sunt în stare să-i crească, desăvârşindu-i, şi numai unul îi strică? Sau tocmai pe dos: unul singur este în stare să-i desăvârşească prin îngrijire, sau în tot cazul foarte puţini, pe când marea mulţime, dimpotrivă, când umblă cu caii şi-i foloseşte, îi strică?

Nu se întâmplă, Meletos, cu caii ca şi cu toate celelalte vieţuitoare? La fel se întâmplă, orice vei spune tu şi Anytos. într-adevăr, ce mare fericire ar fi pentru tineret, dacă în lumea asta numai unul ar căuta să-i strice, pe când toţi ceilalţi semeni s-ar strădui să-i desăvârşească!

Dar tu ne-ai dovedit cu prisosinţă, Meletos, că niciodată nu te-ai ocupat de creşterea tinerilor; ne-ai dat pe faţă nepăsarea ta desăvârşită faţă de asemenea lucruri, prin urmare ne-ai adus la judecată pentru chestiuni pe care nu le pricepi defel.

Pe Zeus, mai spune-mi ceva, Meletos. Oare este mai bine să trăim cu cetăţenii de treabă sau cu cei răi? Răspunde-mi, prietene, doar nu te întreb ceva greu! Oare cei răi nu influenţează în rău pe cei din preajma lor? Cei virtuoşi, în bine?

MELETOS: Desigur.

SOCRATE: Este cineva care vrea să fie mai degrabă păgubit de către cei din jurul său, decât în câştig?

MELETOS: ...?

SOCRATE: Răspunde-mi, cinstitule, căci şi legea îţi porunceşte să răspunzi. Este cineva care vrea să i se facă rău?

MELETOS: Fără îndoială că nu.

SOCRATE: Foarte bine; dar pentru care din două mă tragi în judecată, fiindcă stric tineretul şi-1 fac mai rău cu tot dinadinsul sau fiindcă o fac fără de voie?

MELETOS: Cu tot dinadinsul.

SOCRATE: Cum asta, Meletos? La vârsta ta eşti cu atât de mult mai înţelept ca mine, la această vârstă, încât să ştii că răii fac numai rău în preajma lor, cei buni numai bine, pe când eu am rămas în acest hal de neştiinţă încât nu-mi dau seama nici măcar de atât, că dacă voi face pe convieţuitorii mei păcătoşi voi fi însumi în primejdie de a primi răul de la dânşii? Ba încă să fac răul cu o înverşunare şi... cum zic cu tot dinadinsul? Nu mă poţi convinge de aceasta, Meletos, nici pe mine şi, socotesc, pe nici un alt om.

Din două una: ori nu-i stric, ori, dacă îi stric, o fac fără de voie; deci tu şi într-un caz şi în altul minţi. Dacă, pe de altă parte, eu stric tineretul fără de voie, atunci nu este lege după care să fiu judecat pentru asemenea greşeli făcute fără voie, însă pe cale particulară — trebuia să mă fi luat şi să mă fi învăţat, şi să-mi fi luminat mintea. Este învederat că, dacă mi se arată greşeala, voi înceta de a mai face ceea ce făceam fără de voie. Tu însă ai fugit de întâlnirile cu mine, n-ai voit să mă luminezi cu învăţăturile tale; în schimb mă duci la judecată, unde legea porunceşte să fie târâţi cei ce au nevoie de pedeapsă, nu de învăţătură.

Bărbaţi atenieni! Cu toate că acum socotesc învederat ce-am spus şi adineauri, că Meletos niciodată n-a avut habar de lucrurile acestea, însemnate sau mărunte, totuşi, Meletos, eu ţie mă adresez iarăşi. Cum zici că stric pe tineri? Este oare limpede şi lămurit că prin actul de învinuire, pe care însuţi l-ai scris, spui că eu răspândesc învăţătura de a nu se crede în zeii în care crede statul, ci în alte divinităţi, noi? Nu zici că prin astfel de învăţături stric pe tineri?

MELETOS: Da, asta o susţin cu tărie.

SOCRATE: Ei bine, Meletos, tocmai în numele zeilor de care e vorba, spune-mi ceva mai lămurit şi mie şi acestor judecători. Eu unul nu pot pricepe pe care din două susţii: că învăţ pe tineri să creadă în oarecare zei? Că, prin urmare, şi eu socot că există anumiţi zei şi nu sunt cu desăvârşire ateu? Că deci prin aceasta nu săvârşesc o călcare de lege, însă mă învinuieşti că nu cred în aceiaşi zei în care crede statul, ci în alţii? Ori susţii că nu cred deloc în zei şi că învăţ şi pe alţii o astfel de necredinţă?

MELETOS: Aceasta din urmă susţin: că nu crezi deloc în zei.

SOCRATE: O, minunate Meletos, de ce susţii aşa ceva? Cum, nici despre soare şi lună eu nu cred, ca toată lumea, că sunt zeităţi?

MELETOS: Pe Zeus, judecătorilor, el zice că soarele este o piatră, luna un pământ.

SOCRATE: Poate crezi, prietene Meletos, că învinuieşti pe Anaxagora¹. Oare până într-atât dispreţuieşti pe aceşti judecători? Până într-atât de necitiţi îi crezi, încât nu ştiu că operele lui Anaxagora din Clazomene sunt pline de aceste învăţături?

Dar... după Meletos, tinerii învaţă de la mine cele ce ei le aud atât de des pentru cel mult o drahmă la orhestră²; acolo unde se batjocoreşte

¹ Anaxagora s-a născut pe la 500, în Clazomene; pe la 475 acest genial filosof profesa în Atena sistemul său cosmogonic. Osândit la moarte, el izbuteşte să-şi preschimbe pedeapsa în surghiun. Moare în 428. Este cel dintâi care concepe creatorul ca pe un Dumnezeu extramundan.

² Preţul unui loc în teatru era o drahmă (aproape un franc). în orhestră cânta corul; se ştie că tragediile lui Euripide, mai ales părţile corului, erau cam încărcate de sentinţe şi idei filosofice.

Socrate, dacă bineînţeles el şi-ar însuşi acele teorii, e drept, întrucâtva ciudate!

în numele lui Zeus! Astfel îţi par eu cu tot dinadinsul: că nu cred în existenţa nici unui zeu?

MELETOS: Jur pe Zeus că nu recunoşti pe nici unul.

SOCRATE: Eşti de rea-credinţă, Meletos! Cât se pare, vorbeşti ceea ce tu însuţi nu crezi.

Judecători atenieni, acest om îmi pare un îndrăzneţ şi neînfrânat. El m-a chemat în judecată fără nici un rost, târât doar de cutezanţa, de neînfrânarea şi tinereţea lui. Seamănă cu unul care aruncă o ghicitoare (27a) de ispitire; îşi zice: „Oare înţeleptul acesta numit Socrate va ghici că glumesc şi că spun lucruri pe care nu le cred nici eu? Izbuti-voi oare să-l înşel pe el şi pe ceilalţi ascultători?" Acestea îmi pare că spune în actul său de învinuire — lucruri ce se bat cap în cap; ca şi cum ar zice: „Socrate calcă legea necrezând în zei, dar crezând în ei". Nu! Nu este serios!

Dar, bărbaţi atenieni, să cercetăm împreună, cum ni se înfăţişează o astfel de contrazicere? Răspunde-mi, Meletos, la întrebări; iar voi aduceţi-vă aminte de ceea ce v-am rugat la început şi nu vă supăraţi dacă voi vorbi în chipul meu obişnuit.

Este vreun om, Meletos, care să creadă că se săvârşesc fapte omeneşti, însă nu există oameni?

MELETOS: ...

SOCRATE: Să-mi răspundă, judecători, şi să nu tot facă zgomot într-un fel sau altul.

Este cineva care crede că nu există cai, însă există lucruri privitoare la cai? Că nu există flaut, însă există o artă a flautului? Nu se poate, o, tu, cel mai bun dintre oameni; îţi răspund eu şi ţie şi acestor judecători, dacă tu nu vrei să răspunzi. Spune-mi măcar atât: este cineva care crede în cele divine, însă nu crede în daimoni?¹

MELETOS: Nu este.

SOCRATE: Cât de mult mă ajuţi, că te-ai hotărât în sfârşit să-mi răspunzi... silit de aceştia! Au nu susţii că eu cred şi învăţ tineretul

¹ Vezi, asupra înţelesului cuvântului daimon, vol.II din Banchetul, 200 e.

să creadă în anumite divinităţi fie noi, fie cele de până acum? Recunoşti asta sau nu?

MELETOS: Recunosc.

SOCRATE: Dacă eu cred în divinităţi precum recunoşti, dacă aceste divinităţi sunt chiar zei, atunci e tocmai ce-am mai spus: tu vii cu ghicitori şi glume, susţinând pe de o parte că nu cred în zei, pe de altă parte că aş crede, de vreme ce cred în divinităţi. Căci dacă divinităţile sunt copii naturali ai zeilor, fireşte, născuţi fie din nimfe fie din alte mame, aşa cum se spune, care om poate crede că există copii ai zeilor, însă nu există zei? Tot aşa de necugetat ar fi cineva dacă ar e susţine că există catâri coborâtori din cai şi măgari, însă nu există nici cai, nici măgari. Vezi dar, Meletos, că nu e cu putinţă să fi făcut această pâră cu alt gând decât ca să ne ispiteşti, în tot cazul fără să ai un temei de învinuire pentru vreo dreaptă călcare de lege. Altfel cum îţi închipui că ai putea convinge pe cineva cu oricât de slabă cugetare că acelaşi om crede în cele spirituale şi divine, dar nu crede că există spirite şi zei?

Chemarea lui Socrate

Dar, atenienilor, mi se pare că nu am nevoie de o lungă apărare ca să vă dovedesc că nu calc legile, cum scrie actul de învinuire al lui Meletos; poate că sunt de ajuns acestea.

Vă voi aminti ce v-am mai spus, şi să ştiţi bine că este un adevăr faptul că mi-am stârnit multă ură şi mi-am făcut mulţi duşmani. Tocmai aceasta — ponegrirea şi pizma celor mulţi — este singurul lucru ce mă va înfrânge, de va fi să cad; nu Meletos şi Anytos! Astfel s-au prăbuşit mulţi bărbaţi destoinici, şi cred că vor mai cădea; nu vă fie teamă, această nenorocire nu se va opri la mine.                                                 

Poate că s-ar găsi cineva să mă întrebe: „Nu-ţi este ruşine, Socrate, că ţi-ai ales o îndeletnicire din care acum îţi vine primejdia morţii?" Iată ce i-aş răspunde pe drept cuvânt: „Omule, nu judeci drept dacă găseşti cu cale că un om, cât de neînsemnat, când s-apucă de ceva trebuie să-şi cântărească sorţii vieţii şi ai morţii, în loc să aibă în vedere numai ceea ce va face, adică, dacă sunt sau nu drepte, dacă sunt sau nu vrednice de un om cinstit sau de un om păcătos. Mişei ar fi, după socotinţa ta, eroii care şi-au risipit viaţa pe câmpiile Troiei; de nimic ar fi atâţia şi c mai ales acel fiu al zeiţei Thetis care, faţă de o viaţă ruşinoasă, a dispreţuit moartea atât de mult, încât, când mamâ-sa, văzându-1 dornic să-1 omoare pe Hector, îi zise, pe cât mi-aduc aminte: „Copilul meu, dacă vei răzbuna moartea prietenului tău Patroclu şi vei ucide pe Hector, vei pieri şi tu. Doară şi tu te vei duce curând după moartea lui Hector." ¹

El, auzind acestea, dispreţui orice primejdie şi mai ales moartea; dar se temea foarte mult de a trăi cu necinste fără să-şi răzbune prietenul.

„Ah, zise atunci, de-aş muri chiar acum... numai să pedepsesc pe nelegiuitul şi să nu rămân o batjocură pe lângă corăbii, o povară a pământului".

Crezi că s-a gândit câtuşi de puţin la moarte şi primejdie? Iată un adevăr statornic, cetăţeni atenieni: de orice lucru s-ar apuca cineva — fie din propriul imbold, fiindcă 1-a socotit bun, fie din porunca stăpânului său — el trebuie, după părerea mea, să rămână acolo, să înfrunte orice primejdie, să nu pregete faţă de nimic, nici chiar faţă de moarte, afară numai de necinste.

Ar trebui, bărbaţi ai Atenei, să am o purtare urâtă dacă m-aş teme de moarte sau de alte primejdii într-atât, încât să părăsesc rândurile, eu care am stat la datorie în Potideia², în Amphipolis³ şi în Delion⁴, unde chiar generalii pe care voi i-aţi ales mi-au poruncit să stau în linia de bătaie şi să înfrunt primejdiile morţii; să mă tem de moarte tocmai acum când, după credinţa şi tălmăcirea mea, Zeul însuşi mi-a poruncit să nu trăiesc altfel decât ca iubitor al înţelepciunii, ca necurmat cercetător al sufletului meu şi al celorlalţi.

Ar fi din parte-mi ceva în adevăr grozav... şi atunci pe drept m-ar putea chema cineva în judecată, fiindcă nu cred în zei, nu mă supun poruncilor divine, fiindcă m-am temut de moarte şi am crezut că sunt înţelept fără să fiu. Căci, judecătorilor, a se teme de moarte nu este alta decât a te crede înţelept; este a zice că ştii ceea ce în fapt nu poţi şti. Nimeni nu-şi poate da seama ce este moartea, chiar dacă s-ar întâmpla

¹ Homer, Iliada, XVIII, 96,98, 104.

² Potideia, cetate în Tracia; deşi aliata Atenei, s-a revoltat împotriva ei. După un lung asediu (423—429) a fost însă cucerită.

³ Amphipolis, cucerită la 422 de Brasidas, generalul lacedemonilor.

⁴ Delion, recucerit de beoţieni în 424. Aici Socrate a salvat viaţa lui Alcibiade şi Xenofon.

să fie pentru om cea mai mare fericire; cei ce se tem de ea sunt deci ca şi cum ar şti cu siguranţă că moartea este cea mai mare dintre nenorociri. Şi ce alta decât o ruşinoasă neştiinţă ar putea fi credinţa că ştii ce nu se poate şti?¹

Eu, atenienilor, tocmai prin aceasta mă deosebesc de marea mulţime a oamenilor; şi, dacă mi-aş îngădui să cred că sunt întrucâtva mai înţelept decât alţii, pentru atâta numai sunt mai înţelept că, nefiind în stare să cunosc îndeajuns cele de dincolo, cele din lumea lui Hades, nici nu susţin că ştiu. Ce ştiu cu siguranţă este că a săvârşi nedreptăţi, a nu asculta de cel mai cuminte ca tine, om sau zeu, sunt lucruri rele şi ruşinoase. De aceea, niciodată nu mă voi teme, nici voi fugi de un lucru, fără a şti cu siguranţă că poate avea şi sorţi de bine; însă mă voi feri de ceea ce ştiu cu siguranţă că este rău.

Dacă acum mi-aţi da drumul şi n-aţi asculta cererea lui Anytos, care a spus că sau nu trebuia din capul locului să fiu adus aici, sau, o dată adus, n-am altă soartă decât moartea, deoarece, scăpând, copiii voştri, care au urmat învăţăturile lui Socrate, se vor strica de tot; dacă deci mi-aţi spune aceasta: „Socrate, nu ascultăm pe Anytos, îţi dăm drumul, dar să nu mai umbli de azi înainte cu cercetările tale; să nu mai filosofezi; iar dacă te apuci iar de acestea, te vom osândi la moarte", dacă, precum spuneam, m-aţi elibera cu această condiţie, eu v-aş răspunde: „Cetăţeni ai Atenei, îmi sunteţi dragi şi vă iubesc, însă mă voi supune Zeului mai degrabă decât vouă. Câtă vreme mai suflu şi sunt în putere, nu voi înceta să filosofez, să sfătuiesc, să călăuzesc, pe oricine mi-ar ieşi în cale; şi, întâlnindu-1, l-aş întâmpina ca de obicei cu aceste cuvinte: O, cel mai bun dintre oameni, tu eşti atenian; eşti cetăţeanul celui mai mare stat, al celui mai renumit în înţelepciune şi putere. Nu-ţi este ruşine să te ocupi aşa mult de averi, căutând să le tot sporeşti, iar pe de altă parte să nu te ocupi, nici să te îngrijeşti câtuşi de puţin de numele, de cinstea şi de cugetul tău, de adevăr şi de suflet, căutând cum să le faci mai desăvârşite?"²

Şi dacă unul dintre voi ar răspunde şovăitor că şi de acestea se îngrijeşte, nu-mi va scăpa din mâini uşor, nu mă voi depărta, ci-1 voi întreba, îl voi cerceta, şi-1 voi dovedi cum este; dacă voi găsi că nu a

¹ Cf. asupra acestei idei şi Alcibiade, 118 a.

² Cf. asupra ideii că sufletul omului este partea cea mai însemnată din fiinţa lui, Alcibiade, 129 b sq.

dobândit virtutea, ci numai spune că e virtuos, îl voi mustra, căci socoate de cel mai mic preţ lucrurile vrednice de cea mai mare luare-aminte, pe când cele de nimic le pune mai presus de orice.

Această mustrare o voi face oricui îmi va ieşi în cale: tânăr, bătrân, străin, cetăţean, dar mai ales compatrioţilor mei, cu atât mai mult cu cât îmi sunt mai apropiaţi prin neam. Zeul, să ştiţi bine — el îmi porunceşte acestea. Eu sunt, de altfel, încredinţat că în statul nostru nu s-a săvârşit pentru voi un fapt mai deosebit decât supunerea mea faţă de zeul din Delfi.

Dacă umblu printre voi, nu fac nimic altceva decât încerc să vă conving pe toţi, tineri şi bătrâni, să nu vă îngrijiţi mai mult ca orice de b trupuri, nici să vânaţi averi cu atâta .înverşunare, ci să vă daţi osteneala şi pentru suflet: cum adică s-ar putea desăvârşi; căci nu din averi izvorăşte virtutea, ci din virtute izvorăsc şi averi şi toate celelalte bunuri omeneşti; pentru unul singur sau pentru o societate întreagă.

Dacă învăţând acestea pe tineri eu îi stric, sunt vătămător; şi tot astfel, dacă cineva susţine că altele şi nu acestea sunt învăţăturile mele, minte.

La cele spuse, bărbaţi atenieni, mai adaug atât: mă veţi elibera sau osândi, eu nu-mi schimb felul de viaţă, de-ar fi să mor şi de mai multe ori.

Cine pierde prin moartea lui Socrate?

Nu faceţi zgomot, cetăţeni atenieni! împliniţi-mi rugămintea ce v-am făcut, de a nu murmura şi a-mi da ascultare cât voi vorbi. Socotesc, de altfel, că dacă m-aţi asculta aţi trage şi folos. Am de gând să vă spun şi altele, care vor stârni poate şi strigăte; eu vă rog să nu faceţi asta.

Aşadar, să ştiţi bine că, dacă mă veţi osândi la moarte fiindcă sunt astfel precum v-am spus, nu mie îmi veţi aduce vătămare, ci vouă înşivă. Mie nici Meletos nici Anytos nu-mi pot aduce vreo pagubă, căci d n-ar putea. Nu cred că dreptatea divină a orânduit astfel, încât un bărbat mai bun să fie păgubit de altul mai rău. M-ar putea osândi la moarte, m-ar putea surghiuni, mi-ar putea răpi cinstea cetăţeniei, lucruri pe care şi Meletos şi oricare altul le socotesc nenorociri mari; eu însă nu le consider aşa; eu cred că mult mai mare nenorocire e să faci decât să înduri o nedreptate, cum este aceea ce se încearcă acum să se facă, adică să se omoare pe nedrept un om.

Acum, bărbați ai Atenei, sunt departe de a face o apărare pentru mine însumi, cum ar crede cineva. Nu; eu vorbesc pentru voi, ca nu cumva să cădeţi în greşeală şi să vă arătaţi, printr-un vot împotriva mea, nerecunoscători faţă de darul Zeului. De mă veţi osândi la moarte, nu veţi mai găsi uşor pe altul cum am fost trimis eu de Zeu pentru acest oraş. Ca să fac o comparaţie mai veselă, eu am fost pentru voi cum e musca¹ pentru un cal mândru şi de rasă, care din cauza frumuseţii sale este cam leneş şi simte nevoia de îmboldire. Se pare că Zeul de aceea m-a hărăzit oraşului: să vă trezesc, să vă învăţ, să vă dojenesc pe fiecare în parte, fără încetare, ziua întreagă, mergând prin tot locul. Nu veţi găsi uşor, atenieni, un astfel de om; ascultaţi-mă şi mă cruţaţi!

Se poate să fiţi supăraţi pe mine; aşa se supără cei ce dorm când sunt treziţi de cineva. Se poate să mă şi bateţi, dacă ascultaţi de Anytos; în sfârşit, se poate să mă şi omorâţi cu uşurinţă. Dar atunci iarăşi vă veţi petrece restul vieţii dormind, afară numai dacă Zeul, îngrijindu-se de voi, nu v-ar trimite pe altcineva, la fel.

Că sunt un om trimis oraşului de către Zeu, aţi putea-o înţelege şi din aceasta: nu seamănă unui fapt omenesc nepăsarea mea faţă de toate lucrurile ce mă privesc personal şi faptul că de atâţia ani îngădui să-mi fie lăsată în părăsire gospodăria, pentru a mă îngriji numai de ale voastre, pentru a mă apropia de fiecare în parte ca un tată sau frate mai mare, cercetând mereu să vă conving că trebuie să vă îngrijiţi de virtute. Dacă aş fi avut vreun folos din acestea, dacă le-aş fi făcut pentru bani, aş fi avut de spus vreun cuvânt; vedeţi însă că şi pârâtorii mei, cu toate că m-au învinuit fără ruşine pentru multe şi de toate, n-au cutezat totuşi să mă vorbească în această privinţă; n-au putut să aducă un martor că am primit sau am cerut vreodată plată.

Cât despre mine, aduc un martor puternic că şi aici spun adevărul; este sărăcia mea.

¹ Cuvântul înseamnă şi ţânţar şi pinten. Există însă o „muscă de cal" specială, deosebită de musca obişnuită; credem că de aceasta-i vorba aici.

De ce Socrate n-a făcut politică?

Poate vi se pare ciudat că eu numai în chip particular umblu pe la unul şi altul, şi-mi fac de lucru şi vă sfătuiesc, iar în chip public nu îndrăznesc să mă înfăţişez în faţa mulţimii, ca să dau sfaturi statului; pricina este tot ceea ce m-aţi auzit adeseori spunând, că am în mine ceva divin, un spirit¹, despre care Meletos a scris şi în actul de învinuire, pentru a mă batjocori.

Duhul acesta este sădit în mine încă de copil, şi-mi apare ca un glas. îndată ce se arată, mă împiedică de la ce am de gând să fac, însă nu mă împinge niciodată la ceva. El m-a oprit de a face politică; şi mi se pare că-i foarte bine venită această împotrivire. în adevăr, bărbaţi ai Atenei, vă spun cu siguranţă: dacă m-aş fi apucat să fac politică, de mult aş fi fost pierdut şi nu v-aş mai fi fost de folos nici vouă întru nimic, nici mie însumi.

Nu vă supăraţi că vă spun acest adevăr. Nu este om care s-a împotrivit cu hotărâre marii mulţimi — aceasta sau alta — care să fi înlăturat mai multe nedreptăţi şi călcări de lege în statul său şi care să fi scăpat cu viaţă. Este, prin urmare, o necesitate ca, dacă cineva într-adevăr se luptă pentru dreptate şi vrea să fie teafăr oricât de puţină vreme, să lucreze ca simplu particular, nu ca om politic.

Puternice dovezi vă voi aduce în sprijin; şi nu vorbe, ci tocmai ce preţuiţi mai mult, fapte. Ascultaţi ce mi s-a întâmplat, ca să vedeţi că pentru nimic în lume eu nu ies din calea dreptăţii; că pentru ea nu mă tem nici de moarte — căci era gata să pier, fiindcă nu m-am supus unei nedreptăţi. Sunt lucruri supărătoare, privitoare la judecăţi, însă lucruri adevărate.

Eu, cetăţeni atenieni, n-am cârmuit niciodată; n-am avut nici o slujbă de stat; am fost însă o dată senator. S-a întâmplat că tribul Antiohis², din care fac parte, era de rând în pritaneu; tocmai atunci aţi hotărât să judecaţi deodată pe cei zece căpitani de oştire — ceea ce era

¹ Daimonion; acest „înger păzitor", după expresia unora, nu poate fi altceva decât personificarea propriei sale conştiinţe.

² Phyle Antiohis; fiecare din cele zece triburi trimiteau câte cincizeci de senatori în bouleuterion; o secţie din acestea era în slujbă treizeci şi cinci de zile pe an, în care timp se numea prytaneia; clădirea unde se întruneau pritanii era numită prytaneion sau tholos; cei cincizeci de pritani luau masa în tholos.

o călcare de lege¹ —, fiindcă n-au înmormântat soldaţii căzuţi în lupta pe mare²; voi înşivă aţi recunoscut călcarea de lege, ceva mai târziu. Eu singur dintre pritani m-am împotrivit vouă, ca să nu se calce legea; avocaţii voştri se pregăteau să mă tragă în judecată, să mă urmărească; voi eraţi aţâţaţi şi ţipaţi împotriva mea; eu am rămas însă nestrămutat în părerea că mai degrabă trebuie să înfrunt orice primejdie împreună cu legea şi dreptatea, decât să merg cu nedreptele voastre hotărâri de teama lanţurilor sau morţii.

Acestea s-au întâmplat pe vremea stăpânirii populare³; când a venit însă la cârmă stăpânirea celor puţini, „cei treizeci" ne-au trims poruncă mie şi la alţi patru, în sala pritanilor, să aducem din Salamina pe Leon Salamineanul⁴, spre a fi omorât; au dat şi alte porunci la fel multor cetăţeni, voind să acopere de păcate pe cât mai mulţi. Eu şi atunci le-am arătat, nu cu vorba, ci cu fapta, că nu-mi pasă de moarte — nu ştiu dacă nu vorbesc cam aspru —, dar că grija mea de căpetenie era numai să nu săvârşesc ceva nedrept sau nelegiuit. Nu m-a înspăimântat acea cârmuire, deşi foarte puternică; n-am săvârşit de frică o nedreptate; căci îndată ce am ieşit din pritaneu cei patru au apucat spre Salamina să-1 aducă pe Leon, iar eu m-am dus drept acasă. Din această pricină aş fi fost desigur osândit la moarte, dacă nu se întâmpla să cadă în scurtă vreme stăpânirea aceea⁵.

Multe dovezi îmi stau la îndemână să vă conving de aceasta. Credeţi oare că aş fi dus-o până la vârsta asta, dacă aş fi făcut politică, dacă aş fi cârmuit statul cu vrednicie, ca un om cinstit, dacă m-aş fi pus de-a curmezişul, pentru ocrotirea tuturor afacerilor drepte, şi mi-aş fi îndreptat întreaga luare-aminte, precum se cuvine, numai pentru astfel de pricini? Departe de mine, bărbaţi ai Atenei, să cred aşa ceva.

¹ După lege, ei trebuiau judecaţi individual, nu colectiv. Cf. Xenofon, Hell., I, 7; Apomn.,\, 1,38.

² După lupta navală din insulele Arginoussai (46(1), în care atenienii au biruit pe spartani, cei zece generali atenieni au fost învinuiţi că n-au îngropat trupurile celor căzuţi în luptă.

³ Aşadar, înainte de lupta din Aigos Potamos, când Lisandru a cucerit Atena şi a dat-o pe mâna celor treizeci de tirani (în 404).

⁴ Leon Salaminios, făcând mare avere, a fugit în Salamina de frica celor treizeci; el era cetăţean atenian.

⁵ La 400 î.d.H.

Dar eu în cursul întregii vieţi m-am arătat întotdeauna la fel, acelaşi om în treburile publice, mult-puţin cât am lucrat, ca şi în viaţa particulară. N-am îngăduit nimic nimănui împotriva dreptăţii, nici ăstora despre care ponegritorii mei spun că-mi sunt şcolari¹.

„Şcolarii" lui Socrate

învăţător n-am fost nimănui până astăzi; dar dacă cineva, tânăr sau bătrân, a dorit să mă audă cum vorbesc, ori să afle cum îmi fac datoria, eu nu l-am ţinut de rău şi nu l-am oprit; n-am luat bani de la nimeni să stau de vorbă cu el şi n-am respins pe nimeni de a discuta cu mine, fiindcă nu mi-ar fi dat bani. Dimpotrivă, am îngăduit de-a valma, şi celui bogat şi celui sărac, să mă întrebe; şi, dacă a voit să mă asculte ce vorbesc, i-am îngăduit să-mi şi răspundă. Acum, de s-a făcut vreunul dintre aceştia om de treabă ori de nu, eu nu mi-aş putea însuşi pe drept răspunderea, deoarece nici n-am făgăduit până azi cuiva vreo învăţătură, nici n-am dat lecţii nimănui. Cine susţine că a primit lecţii de la mine ori m-a ascultat vorbind ca particular altceva decât m-au auzit cu toţi ceilalţi, să ştiţi că acela nu spune adevărul.

Dar să vedem de ce unii simt plăcere să-şi petreacă mai toată vremea cu mine? De altfel, atenieni, aţi auzit şi până acum de ce v-am spus adevărul întreg: fiindcă le place să mă asculte cum cercetez pe cei ce se cred înţelepţi fără a fi. Pasămite, nu este lipsită de farmec o astfel de cercetare. Mie, cum v-am spus, această sarcină mi-a fost hărăzită de Zeu, prin oracole, prin vise, prin tot chipul cum i se destăinuieşte vreodată omului ursita şi porunca zeiască.

Şi lucrurile, cetăţeni atenieni, sunt nu numai adevărate, dar uşor de dovedit; căci dacă eu stric pe unii tineri, iar pe alţii i-am şi stricat, ar fi trebuit ca unii dintr-înşii, când au ajuns în puterea vârstei, să-şi fi dat seama că eu i-am stricat odinioară, pe când erau copii, prin relele mele poveţe, şi ar fi trebuit să se ridice acum împotriva mea, să mă învinuiască şi să se răzbune. Dacă ei înşişi n-ar fi voit să facă aceasta, s-ar fi găsit măcar cineva dintre rudele lor care să-şi aducă aminte de ei şi să-i răzbune: părinţi, ori fraţi, ori alte neamuri, care au avut — dacă au avut — de îndurat vreun rău din partea mea, faţă de-ai lor.

E drept că văd aici în faţă pe mulţi dintre dânşii; iată mai întâi pe covârstnicul si concetăţeanul meu Criton, tatăl acestui Critobulos; pe

1. Este vorba de Alcibiade şi Critias.

Lysamias din Sphettos, tatăl acestui Eschine¹; pe cefisianul Antifon, tatăl lui Epigene; iată şi pe alţii, ai căror fraţi au luat parte la convorbirile mele: Nicostrat al lui Theodotid, frate cu Theodot — drept e că Theodot e mort şi că nu l-ar mai putea ruga —; Paralos al lui Demodocos, frate cu Theages; Adimantos al lui Ariston şi fratele său Platon; Aiantodor şi frate-său Apolodor² şi mulţi alţii, pe care i-aş mai putea numi. Dintre aceştia Meletos măcar pe unul ar fi trebuit să ni-1 aducă martor în cuvântarea sa. Dacă, a uitat atunci, să aducă unul acum — eu îi dau voie — şi să arate dacă are ceva de spus în această privinţă, însă, cetăţeni, de la aceştia veţi afla tocmai contrariul; toţi sunt gata să-mi sară în ajutor mie, un corupător, un răufăcător al rudelor lor, cum s-au pronunţat Meletos şi Anytos. înţeleg, de asemenea, că s-ar putea ca stricaţii să aibă cuvântul lor de a-mi veni într-ajutor; dar cei nestricaţi, care sunt acum bărbaţi în vârstă, legaţi de aceştia prin înrudire, ce zor ar avea ei să mă apere, dacă n-ar fi la mijloc dreptatea mea — sfânta dreptate — şi dacă n-ar şti că Meletos minte, iar eu spun adevărul?

Socrate nu face rugăminți umilitoare

Acum fie, cetăţeni! Ce-am avut de zis în apărarea mea am spus; sunt, cred, destule şi ar fi de prisos oricâte aş mai înşira, de acelaşi fel.

S-ar putea însă ca unul dintre voi, aducându-şi aminte de te-miri-ce împrejurare proprie, să mă ţină de rău, zicând cum el, într-un proces mai mic decât acesta, a fost nevoit să se roage de judecători cu multe lacrimi, pentru a stârni mila, cum şi-a adus la judecată copilaşii, prieteni mulţi şi rude. Iar eu, într-o pricină cât se pare de cea mai mare primejdie, să nu întrebuinţez nici unul din aceste mijloace? Cugetând în sine acestea, cineva s-ar înăspri poate faţă de mine, s-ar mânia şi m-ar osândi cu ciudă în faţa urnei.

Dacă deci este vreunul dintre voi — ceea ce n-aş crede —, dar dacă în sfârşit este, aş fi în drept să-i răspund următoarele: „Am şi eu, preabunule, ceva rude, căci, vorba lui Homer: N-am răsărit din stejar şi

¹ Nu e vorba de oratorul adversar al lui Demostene, care a trăit mai târziu. Ct. Diogene Laertiu, II, 7.

² Toţi elevi şi amici ai lui Socrate.

nu m-am născut din o stâncă¹, ci din oameni". Am şi eu, cetăţeni atenieni, rude; am şi trei copii². Unul acum e mare, iar doi sunt încă mici... cu toate acestea nu voi aduce aici pe nici unul, pentru a vă ruga să mă scăpaţi prin voturile voastre. De ce nu voi face una ca asta? Nu fiindcă sunt mândru, bărbaţi ai Atenei, nici fiindcă vă dispreţuiesc; şi nu este vorba nici dacă întâmpin moartea cu vitejie sau cu frică. Pentru cinstea mea, a voastră şi a întregului stat, eu nu găsesc de cuviinţă să fac asta, la vârsta mea, cu trecutul şi numele meu, adevărat sau mincinos; doar e ştiut lucru că Socrate se deosebeşte prin ceva de ceilalţi oameni.

Ar fi ruşinos, în adevăr, dacă s-ar purta astfel şi acei dintre voi care se cred deosebiţi prin înţelepciune, bărbăţie sau altă virtute. Am văzut adeseori pe mulţi în felul acesta. Deşi în sine erau foarte încrezuţi, când au apărut la judecăţi s-au umilit în chip necrezut, socotind poate că, dacă mor, îndură o groaznică suferinţă; sau, dacă voi nu i-aţi fi osândit la moarte, ar fi rămas nemuritori! Acest fel de oameni îmi pare că fac statul nostru de ocară până într-atât, că şi străinii au ajuns să spună că la atenieni oamenii cei mai renumiţi prin virtute, chiar cei puşi de ei înşişi în fruntea dregătoriilor şi celorlalte locuri de cinste, nu se deosebesc întru nimic de femei.

Aceasta, bărbaţi ai Atenei, nu se cuvine să o facem nici noi, cei ce părem a fi ceva; nici voi n-ar trebui să ne îngăduiţi, dacă noi am vrea să facem; dimpotrivă, să arătaţi că mult mai iute aţi osândi pe cel ce joacă asemenea piese de teatru, cu scopul de a stârni mila voastră (dar care de fapt face de râs oraşul), decât pe acela care aşteaptă în linişte hotărârea voastră.

Lăsând deoaprte însă faima fiecăruia, eu nu găsesc, atenieni, că-i drept să te rogi de judecător şi să scapi prin rugăminţi, ci să-1 înveţi şi să-1 convingi; că doar nu de aceea șade judecătorul acolo, ca să jertfească dreptatea pentru hatâruri, ci ca să judece după ea; el a jurat nu că va face pe placul cui i se va părea, ci că va judeca după legi. De aceea, nici noi nu trebuie să vă îmbiem să juraţi strâmb, nici voi să nu vă lăsaţi târâţi de noi; nici unii, nici ceilalţi n-am respecta pietatea.

¹ Homer, Odiseea, XIX, 163. Astfel întreabă Penelopa pe Odiseu, pe care încă nu-1 recunoscuse. Aici versul este aproape întreg, numai verbele sunt schimbate, la persoana I în loc de a II-a.

² Lamprocles, Sofroniscos şi Menexenos.

Nu-mi cereţi deci, bărbaţi ai Atenei, să fac ce nu socot vrednic, drept şi sfânt, pe Zeus, mai ales sfânt, când sunt învinuit de acest Meletos şi pentru călcarea religiei!

E limpede lucru că, dacă v-aş îndupleca să fiţi de partea mea, dacă prin rugăminţi v-aş sili la aceasta, deşi aţi jurat, v-aş învăţa chiar eu să nu credeţi în fiinţa zeilor şi atunci, o dată ce nu cred în zei, voind să mă apăr, m-aş învinui singur. însă cu totul altfel este adevărul. Eu, cetăţeni atenieni, respect pe zei ca nici unul dintre pârâtorii mei; las deci în seama voastră şi-n a Zeului să judece cum e mai bine şi pentru mine şi pentru voi.

(După cele mai plauzibile calcule, au votat 502 juraţi. Diogene Laertiu spune [II, 41] că Socrate a fost declarat vinovat cu 281 de voturi. Cel osândit ia din nou cuvântul la discutarea pedepsei).

Partea a doua 

     SOCRATE PROPUNE O PEDEAPSĂ

  

   Discutarea diferitelor pedepse

Cetăţeni ai Atenei! Că nu m-am neliniştit de ceea ce s-a întâmplat cu osândirea mea, multe dovezi v-ar sta la îndemână, dar mai cu seamă faptul că nu mi-a venit deloc pe neaşteptate. De un lucru mai ales mă minunez foarte mult: de numărul voturilor de o parte şi de alta. N-aş fi crezut că va fi o deosebire atât de mică, ci cu mult mai mare. Şi iată că, pe cât se pare, treizeci de voturi numai să fi căzut altfel şi aş fi fost acum liber. Dar şi aşa, eu tot am scăpat... măcar de Meletos. Mai mult: pe cât îmi pare, nu numai că am scăpat de el, dar e lămurit pentru fiecare că de n-ar fi avut alături pe Anytos şi Lycon ar fi trebuit să primească o amendă de o mie de drahme, căci n-ar fi dobândit nici a cincea parte din voturi'.

Aşadar, acest bărbat cere împotriva mea pedeapsa cu moartea. Fie. Eu însă, atenieni, ce să cer la rândul meu?² Nu este firesc să vă cer ceva după merit? în acest caz, ce aş putea cere? Ce sunt vrednic să dobândesc sau să plătesc, fiindcă în cursul vieţii, în loc să trăiesc în linişte, învăţam pe alţii? Fiindcă am nesocotit lucrurile de care se îngrijesc cei mai mulţi: avere şi rânduială în casă, putere militară, oratorie populară, atâtea şi atâtea dregătorii, ba chiar conspiraţiile şi răzvrătirile în statul c        nostru? Fiindcă m-am socotit de fapt destul de cinstit ca să nu-mi caut mântuirea în acestea? Fiindcă nu m-am amestecat în lucruri din care n-ar fi ieşit nici un folos, nici pentru voi, nici pentru mine? Fiindcă pe cale particulară am pătruns în viaţa fiecăruia căutând a le aduce, precum socotesc, cel mai mare bine? Fiindcă am încercat să conving pe unul câte unul că nu e bine să se îngrijească de afacerile lui mai înainte de a se fi îngrijit de el însuşi spre a deveni cât mai bun şi mai înţelept, nici de treburile statului mai înainte ca de însuşi statul, şi cu atât mai mult de treburile altora?

Fiindcă, deci am fost aşa, ce plată mi s-ar cuveni? O bună răsplată, bărbaţi ai Atenei, dacă trebuie să fiu preţuit după merit. O astfel de răsplată poate fi binevenită pentru mine numai dacă este potrivită trebuinţelor mele. Ce-i trebuie deci unui om sărac, care a binemeritat şi care are nevoie să trăiască în linişte pentru îndreptarea voastră? Nimic "mai nimerit, bărbaţi atenieni, decât ca pe un astfel de om să-1 hrăniţi în pritaneu!

Este, desigur, mult mai însemnat dacă cineva dintre voi ar fi câştigai premiul la jocurile olimpice³, cu un cal, cu o pereche, sau cu carul cel mare; un astfel de premiu vă dă o spoială de fericire, nu însă fericirea pe care v-o dau eu. Unul ca acela n-are nevoie de hrană; eu am.

¹ Din cauza abuzurilor cu denunţurile — o adevărată meserie a sicofanţilor — s-au impus condiţii părătorului. Astfel, dacă nu câştiga o cincime din voturi, pedeapsa se întorcea asupra lui.

² Când legea nu preciza, pârâtoml arăta şi pedeapsa ce trebuia să se dea celui condamnat; iar pârâtul, dacă juraţii votau în principiu osândirea, avea dreptul să-şi propună şi el o pedeapsă.

³ Cinstea de a fi hrănit în pritaneu se da numai celui ce binemerita ceva de la patrie, său cui câştiga un premiu olimpic.

Dacă deci încuviinţaţi să fiu răsplătit drept, adică potrivit meritelor, eu vă cer să-mi faceţi cinstea de a fi hrănit în pritaneu!                                

Poate că, spunând acestea, vă par şi acum mândru, cum vă păream când v-aţi aşteptat din parte-mi la îndurare şi rugăminţi! Numai că, cetăţeni atenieni, adevărul e altul.

Sunt încredinţat că n-am făcut rău cu voinţă faţă de nimeni. De acest lucru nu v-am putut convinge şi pe voi, deoarece ne-a fost dat să dezbatem procesul într-un timp prea scurt. Dacă ar fi fost în legea b voastră, cum este în alte state, ca judecăţile ce aduc pedeapsa cu moarte să se facă nu numai într-o zi, ci în mai multe, atunci v-aş fi convins; acum însă nu este uşor să mă desprind, într-un timp aşa de scurt, de bârfeli aşa de vechi.

Fără îndoială, încredinţat că nu fac rău nimănui, cu atât mai mult nu-mi pot face rău chiar mie, fie vorbind împotriva mea însumi, că aş avea o vină pentru vreun rău, fie cerându-mi singur pedeapsa, ca un vinovat.

De ce m-aş teme? Să nu îndur ceea ce Meletos cere împotriva mea? Dar eu zic că nu ştiu nimic despre moarte, nici dacă e un bine, nici dacă e un rău. Atunci să-mi aleg, în loc de această răsplată nesigură, una despre care ştiu sigur că este rea? Care? Temniţa? Dar ce-mi trebuie o c viaţă în închisoare, ca rob plecat rând pe rând stăpânirii celor unsprezece? Atunci amenda? Să stau închis, până când o voi plăti? Dar este pentru mine acelaşi Jucru pe care vi l-am mai spus; căci n-am de unde plăti. Să vă cer surghiunirea? Poate mi-aţi da-o.

Dar... bărbaţi ai Atenei, mare lăcomie de viaţă ar trebui să mă stăpânească; prea mult mi-aş întuneca judecata ca să nu înţeleg că dacă voi, concetăţeni ai mei, n-aţi putut suferi vorba şi portul meu, ci v-au fost aşa de grele şi urâte încât căutaţi să scăpaţi de ele, putea-vor oare d alţii să le sufere cu uşurinţă? Departe de mine, atenieni, să pot crede aşa ceva. Frumoasă viaţă mi-ar rămâne mie acum, atât de vârstnic, să ies din oraşul meu; apoi din altul şi iarăşi din altul, schimbând cât voi trăi oraşele, gonit din fiecare!

Ştiu bine că oriunde voi merge, de voi vorbi mă vor asculta tinerii cum mă ascultă şi pe aici. Dacă-i voi ţine departe de mine, chiar dânşii mă vor alunga; vor convinge chiar dânşii pe cei mai bătrâni împotriva mea; dacă însă nu-i voi depărta, atunci părinţii şi rudele lor mă vor alunga, tot din pricina lor.

Poate va zice cineva: „N-ai putea totuşi, Socrate, să trăieşti şi mai departe, însă în tăcere, adică păstrând liniştea, o dată ce vei ieşi de aici?" Asupra acestui lucru îmi este cel mai greu din toate să vă conving. Dacă spun că asta înseamnă să nu ascult pe Zeu, că din această cauză n-aş putea trăi în linişte, nu mă veţi crede, ca şi cum aş glumi. Dacă spun că cel mai mare bine pentru om este să se ocupe în fiecare zi cu virtutea şi cu celelalte probleme asupra cărora m-auziţi discutând şi făcând cercetări, singur şi cu alţii, şi dacă voi zice, de asemenea, că nu este de trăit pentru un om într-o viaţă necercetată, încă mai puţin mă veţi crede.

Socrate propune amenda

Că lucrurile sunt aşa cum vi le-am spus, nu vă pot convinge uşor, cetăţeni, eu însă nu mă pot singur socoti vinovat de nimic.

Dacă aş fi avut bani, v-aş fi cerut o pedeapsă bănească, pe care s-o fi putut plăti fără nici o pagubă, însă... nu am, afară numai dacă mă veţi osândi la cât pot plăti. Poate m-aş înlesni să plătesc o mină de argint; eu la atât mă osândesc.

Dar, bărbaţi ai Atenei, Platon acesta, Criton, Critobulos şi Apolodor mă tot îndeamnă să vă cer o pedeapsă de treizeci de mine; fie, mă osândesc şi la atât; dar dânşii vor fi chezăşii mei pentru plata banilor.

(Judecătorii votează aplicarea unei pedepse. La cele 281 voturi contra lui, se adaugă 80; Socrate este astfel osândit la moarte, după cele mai multe probabilităţi, cu 361 voturi.)

Partea a treia  

SOCRATE, OSÂNDIT LA MOARTE, RĂSPUNDE - înfruntă pe cei care au votat contra lui

Bărbaţi ai Atenei, nu pentru mulţi ani din viaţa mea v-aţi dobândit o faimă rea şi v-aţi însuşit o vină ce vi se va arunca în obraz de către oricine va vrea să-şi bată joc de statul vostru. Vor spune: „Aţi omorât un om înţelept, pe Socrate!" Voind să vă facă vouă o dojana, ei mă vor porecli, desigur, om înţelept, deşi nu sunt.

Dacă aţi fi aşteptat numai puţină vreme, moartea mea ar fi venit de la sine. Vedeţi vârsta cât de mult a înaintat asupra vieţii şi cât de aproape a ajuns de moarte. Spun aceasta nu pentru toţi, ci numai pentru d cei ce m-au osândit la moarte. Aceloraşi le mai spun următoarele: poate veţi crede, atenieni, că am căzut învins fiindcă n-am întrebuinţat cuvinte din acelea cu care v-aş fi putut îndupleca; aş fi făcut-o, fireşte, dacă aş fi avut credinţa că un om trebuie să facă totul, să vorbească orice, numai şi numai să scape de urmărire. însă eu sunt departe de părerea aceasta.

Da, sunt înfrânt din pricina unei lipse, însă nu de vorbe, ci de cutezanţă şi neruşinare. Sunt înfrânt fiindcă n-am vrut să mă apropii de voi cu acel chip de vorbire cum ştiu că v-ar fi plăcut prea mult să auziţi; să vin cu plânset şi vaiet. Fiindcă nu am făcut şi nu am vorbit multe şi de toate, pe care le socotesc nevrednice de mine; dar voi sunteţi deprinşi e să le auziţi de la atâţia alţii!

Eu însă, nici când m-am apărat n-am vrut să fac nimic ce nu este demn de un cetăţean liber, chiar dacă am fost pus în faţa primejdiei; nici acum nu-mi pare rău că mi-am făcut o astfel de apărare. Dimpotrivă, apârându-mă în acest chip, cer mult mai stăruitor să mor decât să trăiesc în alt chip; căci nici la judecată, nici în luptă, nici eu, nici chiar altul nu se cuvine să uneltească asemenea lucruri şi să scape de moarte prin 39a orice fel de mijloace!

De câte ori n-ar putea cineva în război să scape de moarte aruncând armele şi întorcându-se cu rugăminţi către vrăjmaşi? Tot astfel în fiecare primejdie sunt multe mijloace de a te feri de moarte; nu-ţi trebuie decât cutezanţa de a face sau de a spune orice. în adevăr, atenieni, nu este atât de greu să scapi de moarte, cât este să fugi de păcat, căci acesta aleargă mai iute ca moartea.                                          

Acum iată, eu, încetinel şi bătrân, am fost doborât de ceea ce vine mai încetinel decât mine: moartea. Prigonitorii mei, iuţi şi puternici, au fost biruiţi de un lucru mai grabnic ca dânşii: păcatul¹. Eu plec spre moarte, osândit de voi. Ei se duc spre păcat şi nedreptate, osândiţi de

¹ Locul aminteşte un vers din Iliada, IX, 502, unde Rugile personificate merg mai încet decât Păcatul.

adevăr: fiecare rămâne la osânda sa. Poate că aşa şi trebuia să se întâmple şi cred că în lucrurile acestea a fost o măsură.

îmi rămâne acum încă o dorinţă; vreau să vă prorocesc ceva vouă, celor care m-aţi osândit. Eu trăiesc acum acele clipe când sufletul omului poate mai mult ca oricând să prorocească. Vouă, cetăţeni ce m-aţi ucis, vă spun în numele lui Zeus: pedeapsă mult mai grea decât aceea că m-aţi ucis pe mine vă aşteaptă curând după moartea mea. Dând această hotărâre, credeţi să depărtaţi cumva de la voi răspunderea faptelor din timpul vieţii: vi se va întâmpla tocmai dimpotrivă; aşa văd eu. Cei ce vă vor chema la răspundere vor fi mai mulţi; eu i-am stăpânit acum, pe când voi nici n-aţi simţit. Şi vor fi faţă de voi cu atât mai aprigi, cu cât sunt mai tineri; şi amarnic vă vor necăji! Dacă credeţi cumva că numai ucigând oameni veţi înlătura pe cei ce vă mustră că nu duceţi o viaţă cinstită, nu judecaţi bine. Nu aceasta e scăparea cea bună şi cinstită, ci tocmai dimpotrivă: cea mai dreaptă şi cea mai uşoară mântuire o veţi găsi nu prin înăbuşirea glasului celorlalţi, ci printr-o pregătire de sine însuşi a fiecăruia, ca să deveniţi cât mai virtuoşi cu putinţă. Aceasta vă prevestesc vouă, care m-aţi condamnat... şi mă duc de lângă voi.

Socrate întâmpină pe cei care au votat pentru dânsul

Cât pentru cei ce n-au votat contra mea, aş sta cu plăcere de vorbă cu dânşii asupra întâmplării de faţă, cel puţin cât mai zăbovesc dregătorii¹, până când va trebui să plec spre locul unde trebuie să-mi dau sfârşitul. De aceea, atenieni, puteţi să mai rămâneţi cât timp nu ne împiedică nimic; să mai povestim câte ceva unii altora, cât ne mai este îngăduit. Ca prieteni ce-mi sunteţi, aş vrea să vă spun ce mi s-a întâmplat mai adineauri, precum şi ce însemnătate are faptul.

Judecătorilor — vă zic aşa, fiindcă voi sunteţi adevăraţii mei judecători —, mi s-a întâmplat ceva minunat. Obişnuitul glas profetic al îngerului meu păzitor l-am auzit prea adesea în cursul întregii mele vieţi; el mi se împotriveşte ori de câte ori am de gând să săvârşesc ceva nedrept, chiar şi în lucruri neînsemnate; iar astăzi, când vedeţi şi voi şi

¹ Este vorba, negreşit, de formalităţile cerute pentru aducerea la cunoştinţă a sentinţei, în mod oficial, către dregătorii însărcinaţi cu executarea ei. (Nota ap. Croiset, p. 170).

oricine ar putea înţelege că trec prin cele mai grele împrejurări, astăzi, acest semn al zeului nu m-a întâmpinat nici de dimineaţă, când am ieşit din casă, nici mai apoi, când am sosit aici, la judecătorie, nici în clipa când începeam să mă apăr. Cu toate acestea, în multe alte împrejurări, când vorbeam, mă oprea chiar din mijlocul cuvântării. în împrejurarea de faţă însă nu m-a oprit deloc şi nu mi s-a împotrivit la nici o faptă, la nici un cuvânt al meu. Care să fie pricina acestui lucru? Să vă spun eu. Pasămite, cele ce s-au întâmplat cu mine sunt un bine şi nu e drept să credem că moartea este o nenorocire. Dovadă puternică tocmai faptul că, dacă n-aş fi săvârşit azi vreun bine, glasul tainic nu ar fi tăcut, ci mi s-ar fi împotrivit.

Dar să adâncim puţin judecata că e întemeiată nădejdea de a socoti moartea un bine. în adevăr, din două lucruri unul este a fi mort: sau este tot una cu a nu fi deloc, şi atunci cel mort n-are nici o simţire pentru nimic, sau este, după cum spun unii, numai o schimbare şi o trecere a sufletului dintr-un loc într-altul. Şi dacă în moarte nu-i nici o simţire, ci este aşa ca un somn adânc, când cineva doarme fără măcar să aibă un vis, atunci moartea se înfăţişează ca un minunat câştig. Căci eu socotesc că dacă şi-ar alege cineva o noapte în care a dormit aşa de bine că n-a fost tulburat nici măcar de un vis, dacă apoi ar compara acea noapte cu toate celelalte nopţi şi zile ale vieţii sale şi, cercetându-le întru sine, ar trebui să spună câte zile şi câte nopţi din viaţa lui a trăit mai liniştit şi mai plăcut decât în noaptea aceea, socotesc că nu numai un om de rând, dar însuşi Marele Rege ar găsi că acestea sunt prea puţine la număr faţă de celelalte zile şi nopţi.

Dacă moartea este aşa ceva, eu o numesc câştig. Căci atunci întreaga veşnicie nu pare a fi altceva decât o singură noapte senină. Dacă însă moartea este ca şi o călătorie de aici în alt loc, dacă sunt adevărate cele ce se spun, că acela este locul de întâlnire al tuturor care au murit, atunci ce bine s-ar putea închipui mai mare decât moartea, o, judecătorii mei?

Oare, să scape cineva de aceşti aşa-zişi judecători, să se coboare în lăcaşul lui Hades, să găsească acolo pe adevăraţii judecători, despre care se spune că împart dreptatea pe ceea lume, pe Minos, Radamante, Aias, Triptolem şi pe ceilalţi semizei, care în viaţa lor au trăit după dreptate, oare această călătorie este rea? Şi tot astfel: pentru cine dintre voi este lucru de mic preţ a se întâlni cu Orfeu, Museu, Hesiod şi Homer?

Dar eu de mai multe ori aş vrea să mor, dacă acestea sunt adevărate; căci mi-aş petrece şi pe-acolo vremea minunat, când mă voi întâlni cu Palamede şi cu Aias¹ al lui Telamon şi cu oricare dintre cei vechi, care au murit şi ei în urma unei judecăţi nedrepte. Cred că nu mi-ar fi deloc neplăcut să pun alături propriile mele suferinţe cu ale lor.

Dar cea mai mare plăcere a mea va fi, desigur, de a mă îndeletnici să cercetez şi să ispitesc şi pe cei de acolo ca şi pe cei de aici. Să văd care dintre ei este înţelept şi care crede numai că este, însă nu este?

Şi ce n-ar da cineva, judecătorilor, să poată cerceta pe acel căpitan al marii oştiri împotriva Troiei², sau pe Odiseu, sau pe Sisif, sau pe alţii, zeci de mii, pe care i-arn putea cita, bărbaţi sau chiar femei? Să stai de vorbă cu aceştia, să fii mereu cu dânşii, să-i cercetezi: iată o nespusă fericire! Căci, fără îndoială, ei nu osândesc la moarte pe cineva pentru asemenea fapte. Deşi, de altfel, lumea de acolo are faţă de cea de aici, pe lângă alte fericiri, şi pe aceea de a fi nemuritoare pentru restul vremii, dacă cel puţin cele ce se spun sunt adevărate.

Dar şi voi, judecătorilor, s-ar cădea să fiţi cu bune nădejdi faţă de moarte şi un lucru mai ales să-1 adânciţi ca pe un adevăr: că pentru omul drept nimic nu este rău, nimic în viaţă, nimic după ce moare; chiar treburile lui nu sunt lăsate în părăsire de zei. Cele ce mi se fac mie acum, să nu credeţi că sunt din întâmplare; eu sunt încredinţat că cel mai bun lucru pentru mine este să mor acum, şi cu aceasta să scap de toate grijile. Iată de ce glasul tainic nu mi s-a împotrivit deloc de astă dată. Drept aceea, nu mă pot deloc supăra pe cei ce m-au osândit, ca şi pe cei ce m-au pârât, deşi gândul lor, când mă osândeau şi mă pârâu, n-a fost să-mi facă bine, ci aveau toată voinţa să-mi facă rău. Şi singurul lucru la înălţimea mustrării mele acesta este.

Dar oricum, îi voi ruga măcar atât: pe copiii mei, când vor fi vârstnici, să-i pedepsiţi, bărbaţi, şi să le pricinuiţi aceeaşi mâhnire pe care şi eu v-am pricinuit-o vouă, ori de câte ori veţi găsi că se îngrijesc fie de averi, fie de altele mai mult ca de virtute; şi să-i certaţi, cum şi eu v-am certat, de câte ori se vor arăta a fi ceva, nefiind nimic. Aceasta, pentru că nu se îngrijesc de cele ce trebuie şi-şi închipuie că este ceva de capul lor, când în fapt n-ar fi vrednici de nimic. Şi dacă-mi vor împlini dorinţa aceasta, voi socoti că am îndurat pe bună dreptate ce-am îndurat de la ei — şi eu şi copiii mei.

Acum este ora să ne despărţim, eu ca să mor, voi ca să trăiţi. Care din noi păşeşte spre lucru mai bun, nimeni nu ştie, fără de numai Zeul.

ПЛАТОН. АПОЛОГИЯ СОКРАТА. ПОСЛЕ ОБВИНИТЕЛЬНЫХ РЕЧЕЙ

Как подействовали мои обвинители на вас, о мужи афиняне, я не знаю; что же меня касается, то от их речей я чуть было и сам себя не забыл: так убедительно они говорили. Тем не менее, говоря без обиняков, верного они ничего не сказали. Но сколько они ни лгали, всего больше удивился я одному - тому, что они говорили, будто вам следует остерегаться, как бы я вас не провел своим ораторским искусством; не смутиться перед тем, что они тотчас же будут опровергнуты мною на деле, как только окажется, что я вовсе не силен в красноречии, это с их стороны показалось мне всего бесстыднее, конечно, если только они не считают сильным в красноречии того, кто говорит правду; а если это они разумеют, то я готов согласиться, что я - оратор, только не на их образец. Они, повторяю, не сказали ни слова правды, а от меня вы услышите ее всю. Только уж, клянусь Зевсом, афиняне, вы не услышите речи с разнаряженной, украшенной, как у этих людей, изысканными выражениями, а услышите речь простую, состоящую из первых попавшихся слов. Ибо я верю, что то, что я буду говорить, - правда, и пусть никто из вас не ждет ничего другого; да и неприлично было бы мне в моем возрасте выступать перед вами, о мужи, наподобие юноши с придуманною речью.

Так вот я и прошу вас убедительно и умоляю, о мужи афиняне: услыхавши, что я защищаюсь теми же словами, какими привык говорить и на площади у меняльных лавок, где многие из вас слыхали меня, и в других местах, не удивляйтесь и не поднимайте из-за этого шума. Дело-то вот в чем: в первый раз пришел я теперь в суд, будучи семидесяти лет от роду ; так ведь здешний-то язык просто оказывается для меня чужим, и как вы извинили бы меня, если бы я, будучи в самом деле чужеземцем, говорил на том языке и тем складом речи, к которым привык с детства, так и теперь я прошу у вас не более, чем справедливости, как мне кажется, - позволить мне говорить по моему обычаю, хорош он или нехорош - все равно, и смотреть только на то, буду ли я говорить правду или нет; в этом ведь и заключается долг судьи, долг же оратора - говорить правду.

И вот правильно будет, о мужи афиняне, если сначала я буду защищаться против обвинений, которым подвергался раньше, и против первых моих обвинителей, а уж потом против теперешних обвинений и против теперешних обвинителей. Ведь у меня много было обвинителей перед вами и раньше, много уже лет, и все-таки ничего истинного они не сказали; их-то опасаюсь я больше, чем Анита с товарищами. И эти тоже страшны, но те еще страшнее, о мужи! Большинство из вас они восстановляли против меня, когда вы были детьми, и внушали вам против меня обвинение, в котором не было ни слова правды, говоря, что существует некий Сократ, мудрый муж, который испытует и исследует все, что над землею, и все, что под землею, и выдает ложь за правду. Вот эти-то люди, о мужи афиняне, пустившие эту молву, и суть страшные мои обвинители, потому что слушающие их думают, что тот, кто исследует подобные вещи, тот и богов не признает. Кроме того, обвинителей этих много и обвиняют они уже давно, да и говорили они с вами в том возрасте, когда вы больше всего верили на слово, будучи детьми, некоторые же юношами, словом - обвиняли заочно, в отсутствие обвиняемого. Но всего нелепее то, что и по имени-то их никак не узнаешь и не назовешь, разве вот только сочинителей комедий. Ну а все те, которые восстановляли вас против меня по зависти и злобе или потому, что сами были восстановлены другими, те всего неудобнее, потому что никого из них нельзя ни привести сюда, ни опровергнуть, а просто приходится как бы сражаться с тенями, защищаться и опровергать, когда никто не возражает. Так уж и вы тоже согласитесь, что у меня, как я сказал, два рода обвинителей: одни - обвинившие меня теперь, а другие - давнишние, о которых я сейчас говорил, и признайте, что сначала я должен защищаться против давнишних, потому что и они обвиняли меня перед вами раньше и гораздо больше, чем теперешние. Хорошо.

Итак, о мужи афиняне, следует защищаться и постараться в малое время опровергнуть клевету, которая уже много времени держится между вами. Желал бы я, разумеется, чтобы так оно и случилось и чтобы защита моя была успешной, конечно, если это к лучшему и для вас, и для меня. Только я думаю, что это трудно, и для меня вовсе не тайна, какое это предприятие. Ну да уж относительно этого пусть будет, как угодно богу , а закон следует исполнять и защищаться.

Припомним же сначала, в чем состоит обвинение, от которого пошла обо мне дурная молва, полагаясь на которую Мелет и подал на меня жалобу. Хорошо. В каких именно выражениях клеветали на меня клеветники? Следует привести их показание, как показание настоящих обвинителей: Сократ преступает закон, тщетно испытуя то, что под землею, и то, что в небесах, с выдавая ложь за правду и других научая тому же. Вот в каком роде это обвинение. Вы и сами видели в комедии Аристофана, как какой-то Сократ болтается там в корзинке, говоря, что он гуляет по воздуху, и несет еще много разного вздору, в котором я ничего не смыслю. Говорю я это не в укор подобной науке и тому, кто достиг мудрости в подобных вещах (недоставало, чтобы Мелет обвинил меня еще и в этом!), а только ведь это, о мужи афиняне, нисколько меня не касается. А в свидетели этого призываю большинство из вас самих и требую, чтобы это дело обсудили между собою все те, кто когда-либо меня слышал; ведь из вас много таких. Спросите же друг у друга, слышал ли кто из вас когда-либо, чтобы я хоть сколько-нибудь рассуждал о подобных вещах, и тогда вы узнаете, что настолько же справедливо и все остальное, что обо мне говорят.

А если еще кроме всего подобного вы слышали от в кого-нибудь, что я берусь воспитывать людей и зарабатываю этим деньги, то и это неправда; хотя мне кажется, что и это дело хорошее, если кто способен воспитывать людей, как, например, леонтинец Горгий, кеосец Продик, элидец Гиппий . Все они, о мужи, разъезжают по городам и убеждают юношей, которые могут даром пользоваться наставлениями любого из своих сограждан, оставлять своих и поступать к ним в ученики, платя им деньги, да еще с благодарностью. А вот и еще, как я узнал, проживает здесь один ученый муж с Пароса. Встретился мне на дороге человек, который переплатил софистам денег больше, чем все остальные вместе, - Каллий, сын Гиппоника; я и говорю ему (а у него двое сыновей): "Каллий! Если бы твои сыновья родились жеребятами или бычками, то нам следовало бы нанять для них воспитателя, который бы усовершенствовал присущую им породу, и человек этот был бы из наездников или земледельцев; ну а теперь, раз они люди, кого думаешь взять для них в воспитатели? Кто бы это мог быть знатоком подобной доблести, человеческой или гражданской? Полагаю, ты об этом подумал, приобретя сыновей? Есть ли таковой, спрашиваю, или нет?" "Конечно, - отвечает он, - есть". "Кто же это? - спрашиваю я. Откуда он и сколько берет за обучение?" "Эвен, - отвечает он, - с Пароса, берет по пяти мин , Сократ". И благословил я этого Эвена, если правда, что он обладает таким искусством и так недорого берет за с обучение. Я бы и сам чванился и гордился, если бы был искусен в этом деле; только ведь я в этом не искусен, о мужи афиняне!

Может быть, кто-нибудь из вас возразит: "Однако, Сократ, чем же ты занимаешься? Откуда на тебя эти клеветы? В самом деле, если бы сам ты не занимался чем-нибудь особенным, то и не говорили бы о тебе так много. Скажи нам, что это такое, чтобы нам зря не выдумывать". Вот это, мне кажется, правильно, и я сам постараюсь вам показать, что именно дало мне известность и навлекло на меня клевету. Слушайте же. И хотя бы кому-нибудь из вас показалось, что я шучу, будьте уверены, что я говорю сущую правду. Эту известность, о мужи афиняне, получил я не иным путем, как благодаря некоторой мудрости. Какая же это такая мудрость? Да уж, должно быть, человеческая мудрость. Этой мудростью я, пожалуй, в самом деле мудр; а те, о которых я сейчас говорил, мудры или сверхчеловеческой мудростью, или уж не знаю, как и сказать; что же меня касается, то я, конечно, этой мудрости не понимаю, а кто утверждает обратное, тот лжет и говорит это для того, чтобы оклеветать меня. И вы не шумите, О мужи афиняне, даже если вам покажется, что я говорю несколько высокомерно; не свои слова буду я говорить, а сошлюсь на слова, для вас достоверные. Свидетелем моей мудрости, если только это мудрость, и того, в чем она состоит, я приведу вам бога, который в Дельфах. Ведь вы знаете Херефонта. Человек этот смолоду был и моим, и вашим приверженцем, разделял с вами изгнание и возвратился вместе с вами. И вы, конечно, знаете, каков был Херефонт, до чего он был неудержим во всем, что бы ни затевал. Ну вот же, приехав однажды в Дельфы, дерзнул он обратиться к оракулу с таким вопросом. Я вам сказал не шумите, о мужи! Вот он и спросил, есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и Пифия ему ответила, что никого нет мудрее. И хотя сам он умер, но вот брат его засвидетельствует вам об этом.

Посмотрите теперь, зачем я это говорю; ведь мое намерение - объяснить вам, откуда пошла клевета на меня. Услыхав это, стал я размышлять сам с собою таким образом: что бы такое бог хотел сказать и что это он подразумевает? Потому что сам я, конечно, нимало не сознаю себя мудрым; что же это он хочет сказать, говоря, что я мудрее всех? Ведь не может же он лгать: не полагается ему это. Долго я недоумевал, что такое он хочет сказать; потом, собравшись с силами, прибегнул к такому решению вопроса: пошел я к одному из тех людей, которые слывут мудрыми, думая, что тут-то я скорее всего опровергну прорицание, объявив оракулу, что вот этот, мол, мудрее меня, а ты меня назвал самым мудрым. Ну и когда я присмотрелся к этому человеку - называть его по имени нет никакой надобности, скажу только, что человек, глядя на которого я увидал то, что я увидал, был одним из государственных людей, о мужи афиняне, - так вот, когда я к нему присмотрелся (да побеседовал с ним), то мне показалось, что этот муж только кажется мудрым и многим другим, и особенно самому себе, а чтобы в самом деле он был мудрым, этого нет; и я старался доказать ему, что он только считает себя мудрым, а на самом деле не мудр. От этого и сам он, и многие из присутствовавших возненавидели меня. Уходя оттуда, я рассуждал сам с собою, что этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего в совершенстве не знаем, но он, не зная, думает, что что-то знает, а я коли уж не знаю, то и не думаю, что знаю. На такую-то малость, думается мне, я буду мудрее, чем он, раз я, не зная чего-то, и не воображаю, что знаю эту вещь. Оттуда я пошел к другому, из тех, которые кажутся мудрее, чем тот, и увидал то же самое; и с тех пор возненавидели меня и сам он, и многие другие.

Ну и после этого стал я уже ходить по порядку. Замечал я, что делаюсь ненавистным, огорчался этим и боялся этого, но в то же время мне казалось, что слова бога необходимо ставить выше всего. Итак, чтобы понять, что означает изречение бога, мне казалось необходимым пойти ко всем, которые слывут знающими что- либо. И, клянусь собакой, о мужи афиняне, уж вам-то я должен говорить правду, что я поистине испытал нечто в таком роде: те, что пользуются самою большою славой, показались мне, когда я исследовал дело по указанию бога, чуть ли не самыми бедными разумом, а другие, те, что считаются похуже, - более им одаренными. Но нужно мне рассказать вам о том, как я странствовал, точно я труд какой-то нес, и все это для того только, чтобы прорицание оказалось неопровергнутым. После государственных людей ходил я к поэтам, и к трагическим, и к дифирамбическим, и ко всем прочим, чтобы на месте уличить себя в том, что я невежественнее, чем они. Брал я те из их произведений, которые, как мне казалось, всего тщательнее ими отработаны, и спрашивал у них, что именно они хотели сказать, чтобы, кстати, и научиться от них кое-чему. Стыдно мне, о мужи, сказать вам правду, а сказать все-таки следует. Ну да, одним словом, чуть ли не все присутствовавшие лучше могли бы объяснить то, что сделано этими поэтами, чем они сами. Таким образом, и относительно поэтов вот что я узнал в короткое время: не мудростью могут они творить то, что они творят, а какою-то прирожденною способностью и в исступлении, подобно гадателям и прорицателям; ведь и эти тоже говорят много хорошего, но совсем не знают того, о чем говорят . Нечто подобное, как мне показалось, испытывают и поэты; и в то же время я заметил, что вследствие своего поэтического дарования они считали себя мудрейшими из людей и в остальных отношениях, чего на деле не было. Ушел я и оттуда, думая, что превосхожу их тем же самым, чем и государственных людей.

Под конец уж пошел я к ремесленникам. Про себя я знал, что я попросту ничего не знаю, ну а уж про этих мне было известно, что я найду их знающими много хорошего. И в этом я не ошибся: в самом деле, они знали то, чего я не знал, и этим были мудрее меня. Но, о мужи афиняне, мне показалось, что они грешили тем же, чем и поэты: оттого, что они хорошо владели искусством, каждый считал себя самым мудрым также и относительно прочего, самого важного, и эта ошибка заслоняла собою ту мудрость, какая у них была; так что, возвращаясь к изречению, я спрашивал сам себя, что бы я для себя предпочел, оставаться ли мне так, как есть, не будущий ни мудрым их мудростью, ни невежественным их невежеством, или, как они, быть и тем и другим. И я отвечал самому себе и оракулу, что для меня выгоднее оставаться как есть.

Вот от этого самого исследования, о мужи афиняне, с одной стороны, многие меня возненавидели, притом как нельзя сильнее и глубже, отчего произошло и множество клевет, а с другой стороны, начали мне давать это название мудреца, потому что присутствующие каждый раз думают, что сам я мудр в том, относительно чего я отрицаю мудрость другого. А на самом деле, о мужи, мудрым-то оказывается бог, и этим изречением он желает сказать, что человеческая мудрость стоит немногого или вовсе ничего не стоит, и, кажется, при этом он не имеет в виду именно Сократа, а пользуется моим именем для примера, все равно как если бы он говорил, что из вас, о люди, мудрейший тот, кто, подобно Сократу, знает, что ничего-то по правде не стоит его мудрость. Ну и что меня касается, то я и теперь, обходя разные места, выискиваю и допытываюсь по слову бога, не покажется ли мне кто-нибудь из граждан или чужеземцев мудрым, и, как только мне это не кажется, спешу поддержать бога и показываю этому человеку, что он не мудр. И благодаря этой работе не было у меня досуга сделать что-нибудь достойное упоминания ни для города, ни для домашнего дела, но через эту службу богу пребываю я в крайней бедности.

Кроме того, следующие за мною по собственному почину молодые люди, у которых всего больше досуга, сыновья самых богатых граждан, рады бывают послушать, как я испытываю людей, и часто подражают мне сами, принимаясь пытать других; ну и я полагаю, что они находят многое множество таких, которые думают, что они что-то знают, а на деле ничего не знают или знают одни пустяки. От этого те, кого они испытывают, сердятся не на самих себя, а на меня и говорят, что есть какой-то Сократ, негоднейший человек, который развращает молодых людей. А когда спросят их, что он делает и чему он учит, то они не знают, что сказать, но, чтобы скрыть свое затруднение, говорят то, что вообще принято говорить обо всех любителях мудрости: он-де занимается тем, что в небесах и под землею, богов не признает, ложь выдает за истину. А сказать правду, думаю, им не очень-то хочется, потому что тогда оказалось бы, что они только делают вид, будто что-то знают, а на деле ничего не знают. Ну а так как они, думается мне, честолюбивы, могущественны и многочисленны и говорят обо мне согласно и убедительно, то и переполнили ваши уши, клевеща на меня издавна и громко. От этого обрушились на меня и Мелет, и Анит, и Ликон: Мелет, негодуя за поэтов, Анит - за ремесленников, а Ликон - за риторов. Так что я удивился бы, как говорил вначале, если бы оказался способным опровергнуть перед вами в столь малое время столь великую клевету. Вот вам, о мужи афиняне, правда, как она есть, и говорю я вам без утайки, не умалчивая ни о важном, ни о пустяках. Хотя я, может быть, и знаю, что через это становлюсь ненавистным, но это и служит доказательством, что я сказал правду и что в этом-то и состоит клевета на меня и таковы именно ее причины. И когда бы вы ни стали исследовать это дело, теперь или потом, всегда вы найдете, что это так.

Итак, что касается первых моих обвинителей, этой моей защиты будет обвинителей достаточно; а теперь я постараюсь защищаться против Мелета, любящего, как он говорит, наш город, и против остальных обвинителей. Опять-таки, конечно, примем их обвинение за формальную присягу других обвинителей. Кажется, так: Сократ, говорят они, преступает закон тем, что развращает молодых людей и богов, которых признает город, не при- с знает, а признает другие, новые божественные знамения. Таково именно обвинение; рассмотрим же каждое слово этого обвинения отдельно. Мелет говорит, что я преступаю закон, развращая молодых людей, а я, о мужи афиняне, утверждаю, что преступает закон Мелет, потому что он шутит важными вещами и легкомысленно призывает людей на суд, делая вид, что он заботится и печалится о вещах, до которых ему никогда не было никакого дела; а что оно так, я постараюсь показать это и вам.

- Ну вот, Мелет, скажи-ка ты мне: неправда ли, для тебя очень важно, чтобы молодые люди были как можно лучше?

- Конечно.

- В таком случае скажи-ка ты вот этим людям, кто именно делает их лучшими? Очевидно, ты знаешь, коли заботишься об этом. Развратителя ты нашел, как говоришь: привел сюда меня и обвиняешь; а назови-ка теперь того, кто делает их лучшими, напомни им, кто это. Вот видишь, Мелет, ты молчишь и не знаешь что сказать. И тебе не стыдно? И это не кажется тебе достаточным доказательством, что тебе нет до этого никакого дела? Однако, добрейший, говори же: кто делает их лучшими?

- Законы.

- Да не об этом я спрашиваю, любезнейший, а о том, кто эти люди, что прежде всего знают их, эти законы.

- А вот они, Сократ, - судьи.

- Что ты говоришь, Мелет! Вот эти самые люди способны воспитывать юношей и делать их лучшими?

- Как нельзя более.

- Все? Или одни способны, а другие нет?

- Все.

- Хорошо же ты говоришь, клянусь Герой, и какое множество людей, полезных для других! Ну а вот они, слушающие, делают юношей лучшими или же нет?

- И они тоже.

- А члены Совета?

- Да, и члены Совета.

- Но в таком случае, Мелет, не портят ли юношей те, что участвуют в Народном собрании? Или и те тоже, все до единого, делают их лучшими?

- И те тоже.

- По-видимому, кроме меня, все афиняне делают их добрыми и прекрасными, только я один порчу. Ты это хочешь сказать?

- Как раз это самое.

- Большое же ты мне, однако, приписываешь несчастье. Но ответь-ка мне: кажется ли тебе, что так же бывает и относительно лошадей, что улучшают их все, а портит кто-нибудь один? Или же совсем напротив, улучшать способен кто-нибудь один или очень немногие, именно знатоки верховой езды, а когда ухаживают за лошадьми и пользуются ими все, то портят их? Не бывает ли. Мелет, точно так же не только относительно лошадей, но и относительно всех других животных? Да уж само собою разумеется, согласны ли вы с Анитом на это или не согласны, потому что это было бы удивительное счастье для юношей, если бы их портил только один, остальные же приносили бы им пользу. Впрочем, Мелет, ты достаточно показал, что никогда не заботился о юношах, и ясно обнаруживаешь свое равнодушие: тебе нет никакого дела до того самого, из-за чего ты привел меня в суд.

А вот, Мелет, скажи нам еще, ради Зевса: что приятнее, жить ли с хорошими гражданами или с дурными? Ну, друг, отвечай! Я ведь не спрашиваю ничего трудного. Не причиняют ли дурные какого-нибудь зла тем, которые всегда с ними в самых близких отношениях, а добрые - какого-нибудь добра?

- Конечно.

- Так найдется ли кто-нибудь, кто желал бы скорее получать от ближних вред, чем пользу? Отвечай, добрейший, ведь и закон повелевает отвечать. Существует ли кто-нибудь, кто желал бы получать вред?

- Конечно, нет.

- Ну вот. А привел ты меня сюда как человека, который портит и ухудшает юношей намеренно или ненамеренно?

- Который портит намеренно.

- Как же это так, Мелет? Ты, такой молодой, настолько мудрее меня, что тебе уже известно, что злые причиняют своим ближним какое-нибудь зло, а добрые - добро, а я, такой старый, до того невежествен, что не знаю даже, что если я кого-нибудь из близких сделаю негодным, то должен опасаться от него какого-нибудь зла, и вот такое-то великое зло я добровольно на себя навлекаю, как ты утверждаешь! В этом я тебе не поверю, Мелет, да и никто другой, я думаю, не поверит. Но или я не порчу, или если порчу, то ненамеренно; таким образом, у тебя-то выходит ложь в обоих случаях. Если же я порчу ненамеренно, то за такие невольные проступки не следует по закону приводить сюда, а следует, обратившись частным образом, учить и наставлять; потому, ясное дело, что, уразумевши, я перестану делать то, что делаю ненамеренно. Ты же меня избегал и не хотел научить, а привел меня сюда, куда по закону следует приводить тех, которые имеют нужду в наказании, а не в научении.

Но ведь это уже ясно, о мужи афиняне, что Мелету, как я говорил, никогда не было до этих вещей никакого дела; а все-таки ты нам скажи. Мелет, каким образом, по-твоему, порчу я юношей? Не ясно ли, по обвинению, которое ты против меня подал, что я порчу их тем, что учу не почитать богов, которых почитает город, а почитать другие, новые божественные знамения? Не это ли ты разумеешь, говоря, что своим учением я врежу?

- Вот именно это самое

- Так ради них. Мелет, ради этих богов, о которых теперь идет речь, скажи еще раз то же самое яснее и для меня, и для этих вот мужей. Дело в том, что я не могу понять, что ты хочешь сказать: то ли, что некоторых богов я учу признавать, а следовательно, и сам признаю богов, так что я не совсем безбожник и не в этом мое преступление, а только я учу признавать не тех богов, которых признает город, а других, и в этом-то ты меня и обвиняешь, что я признаю других богов; или же ты утверждаешь, что я вообще не признаю богов, и не только сам не признаю, но и других этому научаю.

- Вот именно, я говорю, что ты вообще не признаешь богов.

- Удивительный ты человек, Мелет! Зачем ты это говоришь? Значит, я не признаю богами ни Солнце, ни Луну, как признают прочие люди?

- Право же так, о мужи судьи, потому что он утверждает, что Солнце-камень, а Луна-земля.

- Берешься обвинять Анаксагора, друг Мелет, и так презираешь судей и считаешь их столь несведущими по части литературы! Ты думаешь, им неизвестно, что книги Анаксагора Клазоменского переполнены подобными мыслями? А молодые люди, оказывается, узнают это от меня, когда они могут узнать то же самое, заплативши за это в орхестре иной раз не больше драхмы, и потом смеяться над Сократом, если бы он приписывал эти мысли себе, к тому же еще столь нелепые! Но скажи, ради Зевса, так-таки я, по-твоему, никаких богов и не признаю?

- То есть вот ничуточки!

- Это невероятно, Мелет, да, мне кажется, ты и сам этому не веришь. Что касается меня, о мужи афиняне, то мне кажется, что человек этот большой наглец и озорник и что он подал на меня эту жалобу просто по наглости и озорству да еще по молодости лет. Похоже, что он придумал загадку и пробует: заметит ли Сократ, наш мудрец, что я шучу и противоречу сам себе, или мне удастся провести и его, и прочих слушателей? Потому что мне кажется, что в своем обвинении он сам себе противоречит, все равно как если бы он сказал: Сократ нарушает закон тем, что не признает богов, а признает богов. Ведь это же шутка!

Ну вот посмотрите, так ли он это говорит, как мне кажется. Ты, почтеннейший Мелет, отвечай нам, а вы помните, о чем я вас просил вначале, - не шуметь, если я буду говорить по-своему. Есть ли. Мелет, на свете такой человек, который дела бы людские признавал, а людей не признавал? Скажите ему, о мужи, чтобы он отвечал, а не шумел бы то и дело. Есть ли на свете кто-нибудь, кто бы лошадей не признавал, а все лошадиное признавал бы? Или: флейтистов бы не признавал, а игру на флейте признавал бы? Не существует такого, любезнейший! Если ты не желаешь отвечать, то я сам буду говорить тебе, а также вот и им. Ну а уж на следующее ты должен сам ответить: есть ли на свете кто-нибудь кто бы знамения божественные признавал, а гениев бы не признавал?

- Нет.

- Наконец-то! Как это хорошо, что они тебя заставили ответить! Итак, ты утверждаешь, что божественные знамения я признаю и научаю других признавать - новые или старые все равно, только уж самые-то божественные знамения признаю, как ты говоришь, и ты подтвердил это клятвою; а если я признаю божественные знамения, то мне уже никак невозможно не признавать гениев. Разве не так? Конечно, так. Принимаю, что ты согласен, если не отвечаешь. А не считаем ли мы гениев или богами, или детьми богов? Да или нет?

- Конечно, считаем.

- Итак, если гениев я признаю, как ты утверждаешь, а гении суть своего рода боги, то оно и выходит так, как я сказал, что ты шутишь и предлагаешь загадку, утверждая, что я не признаю богов и в то же время что я признаю богов, потому что гениев-то я по крайней мере признаю. А с другой стороны, если гении вроде как побочные дети богов, от нимф или каких-то еще существ, как это и принято думать, то какой же человек, признавая божьих детей, не будет признавать богов? Это было бы так же нелепо, как если бы кто-нибудь признавал, что существуют мулы - лошадиные и ослиные дети, а что существуют лошади и ослы, не признавал бы. Нет, Мелет, не может быть, чтобы ты подал это обвинение иначе, как желая испытать нас, или же ты недоумевал, в каком бы настоящем преступлении обвинить меня. А чтобы ты мог убедить кого-нибудь, у кого есть хоть немного ума, что один и тот же человек может и признавать и демоническое, и божественное и в то же время не признавать ни демонов, ни богов, это никоим образом невозможно.

Впрочем, о мужи афиняне, что я невиновен в том, в чем меня обвиняет Мелет, это, мне кажется, не требует дальнейших доказательств, довольно будет и сказанного. А что у многих явилось против меня сильное ожесточение, о чем я и говорил вначале, это, будьте уверены, истинная правда. И если что погубит меня, так именно это; не Мелет и не Анит, а клевета и недоброжелательство многих - то, что погубило уже немало честных людей, думаю, что и еще погубит. Не думайте, что дело на мне остановится!

Но пожалуй, кто-нибудь скажет: не Сократ стыдно ли тебе, заниматься таким делом, от которого, может быть, тебе придется теперь умереть? А на это я по справедливости могу возразить: нехорошо ты это говоришь, мой милый, будто человеку, который приносит хотя бы малую пользу, следует принимать в расчет смерть, а не думать всегда лишь о том, делает ли он дела с справедливые или несправедливые, дела доброго человека или злого. Плохими, по твоему рассуждению, окажутся все те полубоги, которые пали под Троей, в том числе и сын Фетиды, который из страха сделать что-нибудь постыдное до того презирал опасность, что, когда мать его, богиня, видя, что он горит желанием убить Гектора, сказала ему, помнится, так: "Дитя мое, если ты отомстишь за убийство друга твоего Патрокла и убьешь Гектора, то сам умрешь: "Скоро за сыном Приама конец и тебе уготован"",- он, услыхав это, не посмотрел на смерть и опасность, а гораздо больше убоялся оставаться в живых, будучи трусом и не мстя за друзей. "Умереть бы, - говорит он, - мне тотчас, покарав обидчика, только бы не оставаться еще здесь, у кораблей дуговидных, посмешищем для народа и бременем для земли". Кажется ли тебе, что он подумал при этом о смерти и об опасности? Вот оно как бывает поистине, о мужи афиняне: где кто поставил себя, думая, что для него это самое лучшее место, или же поставлен начальником, там и должен переносить опасность, не принимая в расчет ничего, кроме позора, - ни смерти, ни еще чего-нибудь.

Было бы ужасно, о мужи афиняне, если бы, после того как я оставался в строю, как и всякий другой, и подвергался опасности умереть тогда, когда меня ставили начальники, вами выбранные для начальства надо мною, -под Потидеей, Амфиполем и Делием, - если бы теперь, когда меня поставил сам бог, для того, думаю, чтобы мне жить, занимаясь философией, и испытывать самого себя и других, если бы теперь я испугался смерти или еще чего-нибудь и бежал из строя; это 29 было бы ужасно, и тогда в самом деле можно было бы по справедливости судить меня за то, что я не признаю богов, так как не слушаюсь оракула, боюсь смерти и считаю себя мудрым, не будучи таковым, потому что бояться смерти есть не что иное, как думать, что знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто же не знает ни того, что такое смерть, ни того, не есть ли она для человека величайшее из благ, а все боятся ее, как будто знают наверное, что она есть величайшее из зол. Но не самое ли это позорное невежество - думать, что знаешь то, чего не знаешь? Что же меня касается, о мужи, то, пожалуй, я и тут отличаюсь от большинства людей только одним: если я кому-нибудь и кажусь мудрее других, то разве только тем, что, недостаточно зная об Аиде, так и думаю, что не знаю. А что нарушать закон и не слушаться того, кто лучше меня, будь это бог или человек, нехорошо и постыдно - это вот я знаю. Никогда поэтому не буду я бояться и избегать того, что может оказаться и благом, более, чем того, что наверное есть зло. Так что с если бы вы меня отпустили, не поверив Аниту, который сказал, что или мне вообще не следовало приходить сюда, а уж если пришел, то невозможно не казнить меня, и внушал вам, что если я уйду от наказания, то сыновья ваши, занимаясь тем, чему учит Сократ, развратятся уже вконец все до единого, - даже если бы вы меня отпустили и при этом сказали мне: на этот раз, Сократ, мы не согласимся с Анитом и отпустим тебя, с тем, однако, чтобы ты больше не занимался этим исследованием и оставил философию, а если еще раз будешь в этом уличен, то должен будешь умереть, - так вот, говорю я, если бы вы меня отпустили на этом условии, то я бы вам сказал: "Желать вам всякого добра - я желаю, о мужи афиняне, и люблю вас, а слушаться буду скорее бога, чем вас, и, пока есть во мне дыхание и способность, не перестану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из вас, кого только встречу, говоря то самое, что обыкновенно говорю: о лучший из мужей, гражданин города Афин, величайшего из городов и больше всех прославленного за мудрость и силу, не стыдно ли тебе, что ты заботишься о деньгах, чтобы их у тебя было как можно больше, о славе и о почестях, а о разумности, об истине и о душе своей, чтобы она была как можно лучше, -не заботишься и не помышляешь?" И если кто из вас станет возражать и утверждать, что он об этом заботится, то я не оставлю его и не уйду от него тотчас же, а буду его расспрашивать, пытать, опровергать и, если мне покажется, что в нем нет доблести, а он только говорит, что есть, буду попрекать его за то, что он самое дорогое не ценит ни во что, а плохое ценит дороже всего. Так я буду поступать со всяким, кого только встречу, с молодым и старым, с чужеземцами и с вами, с вами особенно, потому что вы мне ближе по крови. Могу вас уверить, что так велит бог, и я думаю, что во всем городе нет у вас большего блага, чем это мое служение богу. Ведь я только и делаю, что хожу и убеждаю каждого из вас, молодого и старого, заботиться раньше и сильнее не о телах ваших или о деньгах, но о душе, чтобы она была как можно лучше, говоря вам: не от денег рождается доблесть, а от доблести бывают у людей и деньги и все прочие блага, как в частной жизни, так и в общественной. Да, если бы такими словами я развращал юношей, то слова эти были бы вредными. А кто утверждает, что я говорю что-нибудь другое, а не это, тот несет вздор. Вот почему я могу вам сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет - поступать с иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз.

Не шумите, мужи афиняне, исполните мою просьбу - не шуметь по поводу того, что я говорю, а слушать; слушать вам будет полезно, как я думаю. Я намерен сказать вам и еще кое-что, от чего вы, наверное, пожелаете кричать, только вы никоим образом этого не делайте. Будьте уверены, что если вы меня такого, как я есть, убьете, то вы больше повредите себе, нежели мне. Мне-то ведь не будет никакого вреда ни от Мелета, ни от Анита, да они и не могут мне повредить, потому что я не думаю, чтобы худшему было позволено вредить лучшему. Разумеется, он может убить, изгнать из отечества, отнять все права. Но ведь это он или еще кто-нибудь считает все подобное за великое зло, а я не считаю; гораздо же скорее считаю я злом именно то, что он теперь делает, замышляя несправедливо осудить человека на смерть. Таким образом, о мужи афиняне, я защищаюсь теперь совсем не ради себя, как это может казаться, а ради вас, чтобы вам, осудивши меня на в смерть, не проглядеть дара, который вы получили от бога. В самом деле, если вы меня убьете, то вам нелегко будет найти еще такого человека, который, смешно сказать, приставлен к городу как овод к лошади, большой и благородной, но обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли. В самом деле, мне кажется, что бог послал меня городу как такого, который целый день, не переставая, всюду садится и каждого из вас будит, уговаривает, упрекает. Другого такого вам нелегко будет найти, о мужи, а меня вы можете сохранить, если вы мне поверите. Но очень может статься, что вы, как люди, которых будят во время сна, ударите меня и с легкостью убьете, послушавшись Анита, и тогда всю остальную вашу жизнь проведете во сне, если только бог, жалея вас, не пошлет вам еще кого-нибудь. А что я такой как будто бы дан городу богом, это вы можете усмотреть вот из чего: похоже ли на что-нибудь человеческое, что я забросил все свои собственные дела и сколько уже лет терпеливо переношу упадок домашнего хозяйства, а вашим делом занимаюсь всегда, обращаясь к каждому частным образом, как отец или старший брат, и убеждая заботиться о добродетели. И если бы я от этого пользовался чем-нибудь и получал бы плату за эти наставления, тогда бы еще был у меня какой-нибудь расчет, а то сами вы теперь видите, что мои обвинители, которые так бесстыдно обвиняли меня во всем прочем, тут по крайней мере оказались неспособными к бесстыдству и не представили свидетеля, который с показал бы, что я когда-либо получал какую-нибудь плату или требовал ее; потому, думаю, что я могу представить верного свидетеля того, что я говорю правду, - мою бедность.

Может в таком случае показаться странным, что я подаю эти советы частным образом, обходя всех и во все вмешиваясь, а выступать всенародно в вашем собрании и давать советы городу не решаюсь. Причина этому та самая, о которой вы часто и повсюду от меня слышали, а именно что мне бывает какое-то чудесное божественное знамение; ведь над этим и Мелет посмеялся в своей жалобе. Началось у меня это с детства: вдруг - какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет. Вот этот-то голос и не допускает меня заниматься государственными делами. И кажется, прекрасно делает, что не допускает. Будьте уверены, о мужи афиняне, что если бы я попробовал заниматься государственными делами, то уже давно бы • погиб и не принес бы пользы ни себе, ни вам. И вы на меня не сердитесь, если я вам скажу правду: нет такого человека, который мог бы уцелеть, если бы стал откровенно противиться вам или какому-нибудь другому большинству и хотел бы предотвратить все то множество несправедливостей и беззаконий, которые совершаются в государстве. Нет, кто в самом деле ратует за справедливость, тот, если ему и суждено уцелеть на малое время, должен оставаться частным человеком, а вступать на общественное поприще не должен.

Доказательства этого я вам представлю самые веские, не рассуждения, а то, что вы цените дороже, - дела. Итак, выслушайте, что со мною случилось, и тогда вы увидите, что я и под страхом смерти никого не могу послушаться вопреки справедливости, а не слушаясь, могу от этого погибнуть. То, что я намерен вам рассказать, досадно и скучно слушать, зато это истинная правда. Никогда, афиняне, не занимал я в городе никакой другой должности, но в Совете я был. И пришла нашей филе Антиохиде очередь заседать в то время, когда вы желали судить огулом десятерых стратегов, которые не подобрали пострадавших в морском сражении, - судить незаконно, как вы сами признали это впоследствии. Тогда я, единственный из пританов, восстал против нарушения закона, и в то время, когда ораторы готовы были обвинить меня и посадить в тюрьму и вы сами этого требовали и кричали, - в то время я думал, с что мне скорее следует, несмотря на опасность, стоять на стороне закона и справедливости, нежели из страха перед тюрьмою или смертью быть заодно с вами, желающими несправедливого. Это еще было тогда, когда город управлялся народом, а когда наступила олигархия, то и Тридцать в свою очередь призвали меня и еще четверых граждан в Круглую палату и велели нам привезти из Саламина саламинца Леонта, чтобы казнить его. Многое в этом роде приказывали они делать и многим другим, желая отыскать как можно больше виновных. Только и на этот раз опять я доказал не словами, а делом, что для меня смерть, если не грубо так выразиться, - самое пустое дело, а вот воздерживаться от всего беззаконного и безбожного - это для меня самое важное. Таким образом, как ни могущественно было это правительство, а меня оно не испугало настолько, чтобы заставить сделать что-нибудь несправедливое, но, когда вышли мы из Круглой палаты, четверо из нас отправились в Саламин и привезли Леонта, а я отправился домой. И по всей вероятности, мне пришлось бы за это умереть, если бы правительство не распалось в самом скором времени. И всему этому у вас найдется много свидетелей.

Кажется ли вам после этого, что я мог бы прожить столько лет, если бы занимался общественными делами, занимался бы притом достойно порядочного человека, спешил бы на помощь к правым и считал бы это самым важным, как оно и следует? Никоим образом, о мужи афиняне! И никому другому это не возможно. А я всю жизнь оставался таким, как в общественных делах, насколько в них участвовал, так и в частных, никогда и ни с кем не соглашаясь вопреки справедливости, ни с теми, которых клеветники мои называют моими учениками, ни еще с кем-нибудь. Да я не был никогда ничьим учителем, а если кто, молодой или старый, желал меня слушать и видеть, как я делаю свое дело, то я никому никогда не препятствовал. И не то чтобы я, получая деньги, вел беседы, а не получая, не вел, но одинаково как богатому, так и бедному позволяю я меня спрашивать, а если кто хочет, то и отвечать мне и слушать то, что я говорю. И за то, хороши ли эти люди или дурны, я по справедливости не могу отвечать, потому что никого из них никогда никакой науке я не учил и не обещал научить. Если же кто-нибудь утверждает, что он частным образом научился от меня чему-нибудь или слышал от меня что-нибудь, чего бы не слыхали и все прочие, тот, будьте уверены, говорит неправду.

Но отчего же некоторые любят подолгу бывать со с мною? Слышали вы это, о мужи афиняне; сам я вам сказал всю правду: потому что они любят слушать, как я пытаю тех, которые считают себя мудрыми, не будучи таковыми. Это ведь не лишено удовольствия. А делать это, говорю я, поручено мне богом и через прорицания, и в сновидениях, вообще всякими способами, какими когда-либо еще обнаруживалось божественное определение и поручалось человеку делать что-нибудь. Это не только верно, афиняне, но и легко доказуемо. В самом деле, если одних юношей я развращаю, а других уже развратил, то ведь те из них, которые уже состарились и узнали, что когда-то, во время их молодости, я советовал им что-то дурное, должны были бы теперь прийти мстить мне и обвинять меня. А если сами они не захотели, то кто-нибудь из их домашних, отцы, братья, другие родственники, если бы только их близкие потерпели от меня что-нибудь дурное, вспомнили бы теперь об этом. Да уж, конечно, многие из них тут, как я вижу: ну в вот, во-первых, Критон, мой сверстник и из одного со мною дема, отец вот его, Критобула; затем сфеттиец Лисаний, отец вот его, Эсхина; еще кефисиец Антифон, отец Эпигена; а еще вот братья тех, которые ходили за мною, - Никострат, сын Феозотида и брат Феодота; самого Феодота уже нет в живых, так что он по крайней мере не мог упросить брата, чтобы он не говорил против меня; вот и Парад, Демодоков сын, которому Феаг приходился братом; а вот Адимант, Аристонов сын, которому вот он, Платон, приходится братом, и Эантодор, брат вот этого, Аполлодора. Я могу назвать еще многих других, и Мелету в его речи всего нужнее было выставить кого-нибудь из них как свидетеля; а если тогда он забыл это сделать, то пусть сделает теперь, я ему разрешаю, и, если он может заявить что-нибудь такое, пусть говорит. Но вы увидите совсем противоположное, о мужи, увидите, что все готовы броситься на помощь ко мне, к тому развратителю, который делает зло их домашним, как утверждают Мелет и Анит. У самих развращенных, пожалуй, еще может быть основание защищать меня, но у их родных, которые не развращены, у людей уже старых, какое может быть другое основание защищать меня, кроме прямой и справедливой уверенности, что Мелет лжет, а я говорю правду.

Но об этом довольно, о мужи! Вот приблизительно то, что я могу так или иначе привести в свое оправдание. с Возможно, что кто-нибудь из вас рассердится, вспомнив о себе самом, как сам он, хотя дело его было и не так важно, как мое, упрашивал и умолял судей с обильными слезами и, чтобы разжалобить их как можно больше, приводил своих детей и множество других родных и друзей, а вот я ничего такого делать не намерен, хотя подвергаюсь, как оно может казаться, самой крайней опасности. Так вот возможно, что, подумав об этом, кто-нибудь не сочтет уже нужным стесняться со мною и, рассердившись, подаст в сердцах свой голос. Думает ли так кто-нибудь из вас в самом деле, я этого не утверждаю; а если думает, то мне кажется, что я отвечу ему правильно, если скажу: есть и у меня, любезнейший, кое-какие родные; тоже ведь и я, как говорится у Гомера, не от дуба родился и не от скалы, а произошел от людей; есть у меня и родные, есть и сыновья, о мужи афиняне, целых трое, один уже взрослый, а двое - младенцы; тем не менее ни одного из них не приведу я сюда и не буду просить вас о помиловании. Почему же, однако, не намерен я ничего этого делать? Не по презрению к вам, о мужи афиняне, и не потому, что я бы не желал вас уважить. Боюсь ли я или не боюсь смерти, это мы теперь оставим, но для чести моей и вашей, для чести всего города, мне кажется, было бы нехорошо, если бы я стал делать что-нибудь такое в мои года и при том прозвище, которое мне дано, верно оно или неверно - все равно. Как-никак, а ведь принято все-таки думать, что Сократ отличается кое-чем от большинства людей; а если так будут вести себя те из вас, которые, по-видимому, отличаются или мудростью, или мужеством, или еще какою-нибудь доблестью, то это будет позорно. Мне не раз приходилось видеть, как люди, казалось бы, почтенные проделывали во время суда над ними удивительные вещи, как будто они думали, что им предстоит испытать что-то ужасное, если они умрут; можно было подумать, что они стали бы бессмертными, если бы вы их не убили! Мне кажется, эти люди позорят город, так что и какой-нибудь чужеземец может заподозрить, что у афинян люди, которые отличаются доблестью и которых они сами выбирают на главные государственные и прочие почетные должности, ничем не отличаются от женщин. Так вот, о мужи афиняне, не только нам, людям как бы то ни было почтенным, не следует этого делать, но и вам не следует этого позволять, если мы станем это делать, - напротив, вам нужно делать вид, что вы гораздо скорее признаете виновным того, кто устраивает эти слезные представления и навлекает насмешки над городом, нежели того, кто ведет себя спокойно.

Не говоря уже о чести, мне кажется, что это и не- с правильно, о мужи, - просить судью и избегать наказания просьбою, вместо того чтобы разъяснять дело и убеждать. Ведь судья посажен не для того, чтобы миловать по произволу, но для того, чтобы творить суд; и присягал он не в том, что будет миловать кого захочет, но в том, что будет судить по законам. А потому и нам ни следует приучать вас нарушать присягу, и вам не следует к этому приучаться, а иначе мы можем с вами одинаково впасть в нечестие. Так уж вы мне не говорите, о мужи афиняне, будто я должен проделывать перед вами то, чего я и так не считаю ни хорошим, ни правильным, ни согласным с волею богов, да еще проделывать это теперь, когда вот он, Мелет, обвиняет меня в нечестии. Ибо очевидно, что если бы я вас уговаривал и вынуждал бы своею просьбою нарушить присягу, то научал бы вас думать, что богов не существует, и, вместо того чтобы защищаться, попросту сам бы обвинял себя в том, что не почитаю богов. Но на деле оно совсем иначе; почитаю я их, о мужи афиняне, больше, чем кто-либо из моих обвинителей, и предоставляю вам и богу рассудить меня так, как будет всего лучше и для меня, и для вас.

ПОСЛЕ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ПРИГОВОРА

Многое, о мужи афиняне, не позволяет мне возмущаться тем, что сейчас случилось, тем, что вы меня осудили, между прочим и то, что это не было для меня неожиданностью. Гораздо более удивляет меня число голосов на той и на другой стороне. Что меня касается, то ведь я и не думал, что буду осужден столь малым числом голосов, я думал, что буду осужден большим числом голосов. Теперь же, как мне кажется, перепади тридцать один камешек с одной стороны на другую, и я был бы оправдан. Ну а от Мелета, по-моему, я и теперь ушел; да не только ушел, а еще вот что очевидно для всякого: если бы Анит и Ликон не пришли сюда, чтобы обвинять меня, то он был бы принужден уплатить тысячу драхм как не получивший пятой части голосов.

Ну а наказанием для меня этот муж полагает смерть. Хорошо. Какое же наказание, о мужи афиняне, должен я положить себе сам? Не ясно ли, что заслуженное? Так какое же? Чему по справедливости подвергнуться или сколько должен я уплатить за то, что ни с того ни с сего всю свою жизнь не давал себе покоя, за то, что не старался ни о чем таком, о чем старается большинство: ни о наживе денег, ни о домашнем устроении, ни о том, чтобы попасть в стратеги, ни о том, чтобы руководить народом; вообще не участвовал ни в управлении, ни в заговорах, ни в восстаниях, какие бывают в нашем городе, считая с себя, право же, слишком порядочным человеком, чтобы оставаться целым, участвуя во всем этом; за то, что я не шел туда, где я не мог принести никакой пользы ни вам, ни себе, а шел туда, где мог частным образом всякому оказать величайшее, повторяю, благодеяние, стараясь убеждать каждого из вас не заботиться ни о чем своем раньше, чем о себе самом, - как бы ему быть что ни на есть лучше и умнее, не заботиться также и о том, что принадлежит городу, раньше, чем о самом городе, и обо всем прочем таким же образом. Итак, чего же я заслуживаю, будучи таковым? Чего-нибудь хорошего, о мужи афиняне, если уже в самом деле воздавать по заслугам, и притом такого хорошего, что бы для меня подходило. Что же подходит для человека заслуженного и в то же время бедного, который нуждается в досуге вашего же ради назидания? Для подобного человека, о мужи афиняне, нет ничего более подходящего, как получать даровой обед в Пританее, по крайней мере для него это подходит гораздо больше, нежели для того из вас, кто одержал победу в Олимпии верхом, или на паре, или на тройке, потому что такой человек старается ч о том, чтобы вы казались счастливыми, а я стараюсь о том, чтобы вы были счастливыми, и он не нуждается в даровом пропитании, а я нуждаюсь. Итак, если я должен назначить себе что-нибудь мною заслуженное, то вот я что себе назначаю - даровой обед в Пританее.

Может быть, вам кажется, что я и это говорю по высокомерию, как говорил о просьбах со слезами и с коленопреклонениями; но это не так, афиняне, а скорее дело вот в чем: сам-то я убежден в том, что ни одного человека не обижаю сознательно, но убедить в этом вас я не могу, потому что мало времени беседовали мы друг с другом; в самом деле, мне думается, что вы бы убедились, если бы у вас, как у других людей , существовал закон решать дело о смертной казни в течение не одного дня, а нескольких; а теперь не так-то это легко - в малое время снимать с себя великие клеветы. Ну так вот, убежденный в том, что я не обижаю ни одного человека, ни в каком случае не стану я обижать самого себя, говорить о себе самом, что я достоин чего - нибудь нехорошего, и назначать себе наказание. С какой стати? Из страха подвергнуться тому, чего требует для меня Мелет и о чем, повторяю еще раз, я не знаю, хорошо это или дурно? Так вот вместо этого я выберу и назначу себе наказанием что-нибудь такое, о чем я знаю наверное, что это - зло? Вечное заточение? Но ради чего стал бы я жить в тюрьме рабом Одиннадцати, постоянно меняющейся власти? Денежную пеню и быть в заключении, пока не уплачу? Но для меня это то же, что вечное заточение, потому что мне не из чего уплатить.

В таком случае не должен ли я назначить для себя изгнание? К этому вы меня, пожалуй, охотно присудите. Сильно бы, однако, должен был я трусить, если бы растерялся настолько, что не мог бы сообразить вот чего: вы, собственные мои сограждане, не были в состоянии вынести мое присутствие и слова мои оказались для вас слишком тяжелыми и невыносимыми, так что вы ищете теперь, как бы от них отделаться; ну а другие легко их вынесут? Никоим образом, афиняне. Хороша же в таком случае была бы моя жизнь - уйти на старости лет из отечества и жить, переходя из города в город, будучи отовсюду изгоняемым. Я ведь отлично знаю, что, куда бы я ни пришел, молодые люди везде будут меня слушать так же, как и здесь; и если я буду их отгонять, то они сами меня выгонят, подговорив старших, а если я не буду их отгонять, то их отцы и домашние выгонят меня из-за них же.

В таком случае кто-нибудь может сказать: "Но разве, Сократ, уйдя от нас, ты не был бы способен проживать спокойно и в молчании?" Вот в этом-то и всего труднее убедить некоторых из вас. В самом деле, если я скажу, что это значит не слушаться бога, а что, не слушаясь бога, нельзя оставаться спокойным, то вы не поверите мне и подумаете, что я шучу; с другой стороны, если я скажу, что ежедневно беседовать о доблестях и обо всем прочем, о чем я с вами беседую, пытая и себя, и других, есть к тому же и величайшее благо для человека, а жизнь без такого исследования не есть жизнь для человека, - если это я вам скажу, то вы поверите мне еще меньше. На деле-то оно как раз так, о мужи, как я это утверждаю, но убедить в этом нелегко. Да к тому же я и не привык считать себя достойным чего-нибудь дурного. Будь у меня деньги, тогда бы я назначил уплатить деньги сколько полагается, в этом для меня не было бы никакого вреда, но ведь их же нет, разве если вы мне назначите уплатить столько, сколько я могу. Пожалуй, я вам могу уплатить мину серебра; ну столько и назначаю. А вот они, о мужи афиняне, - Платон, Критон, Критобул, Аполлодор - велят мне назначить тридцать мин, а поручительство берут на себя; ну так назначаю тридцать, а поручители в уплате денег будут у вас надежные.

ПОСЛЕ СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА

Немного не захотели вы подождать, о мужи афиняне, а вот от этого пойдет о вас дурная слава между людьми, желающими хулить наш город, и они будут обвинять вас в том, что вы убили Сократа, известного мудреца. Конечно, кто пожелает вас хулить, тот будет утверждать, что я мудрец, пусть это и не так. Вот если бы вы немного подождали, тогда бы это случилось для вас само собою; подумайте о моих годах, как много уже прожито жизни и как близко смерть. Это я говорю не а всем вам, а тем, которые осудили меня на смерть. А еще вот что хочу я сказать этим самым людям: быть может, вы думаете, о мужи, что я осужден потому, что у меня не хватило таких слов, которыми я мог бы склонить вас на свою сторону, если бы считал нужным делать и говорить все, чтобы уйти от наказания. Вовсе не так. Не хватить-то у меня, правда что, не хватило, только не слов, а дерзости и бесстыдства и желания говорить вам то, что вам всего приятнее было бы слышать, вопия и рыдая, делая и говоря, повторяю я вам, еще многое меня недостойное - все то, что вы привыкли слышать от других. Но и тогда, когда угрожала опасность, не находил я нужным делать из-за этого что-нибудь рабское, и теперь не раскаиваюсь в том, что защищался таким образом, и гораздо скорее предпочитаю умереть после такой защиты, нежели оставаться живым, защищавшись иначе. Потому что ни на суде, ни на войне, ни мне, ни кому-либо другому не следует избегать смерти всякими способами без разбора. Потому что и в сражениях часто бывает очевидно, что от смерти-то можно иной раз уйти, или бросив оружие, или начавши умолять преследующих; много есть и других способов избегать смерти в случае какой-нибудь опасности для того, кто отважится делать и говорить все. От смерти уйти нетрудно, о мужи, а вот что гораздо труднее - уйти от нравственной порчи, потому что она идет скорее, чем смерть. И вот я, человек тихий и старый, настигнут тем, что идет тише, а мои обвинители, люди сильные и проворные, - тем, что идет проворнее, - нравственною порчей. И вот я, осужденный вами, ухожу на смерть, а они, осужденные истиною, уходят на зло и неправду; и я остаюсь при своем наказании, и они - при своем. Так оно, пожалуй, и должно было случиться, и мне думается, что это правильно.

А теперь, о мои обвинители, я желаю предсказать, что будет с вами после этого. Ведь для меня уже настало то время, когда люди особенно бывают способны пророчествовать, - когда им предстоит умереть. И вот я утверждаю, о мужи, меня убившие, что тотчас за моей смертью придет на вас мщение, которое будет много тяжелее той смерти, на которую вы меня осудили. Ведь теперь, делая это, вы думали избавиться от необходимости давать отчет в своей жизни, а случится с вами, говорю я, совсем обратное: больше будет у вас обличителей - тех, которых я до сих пор сдерживал и которых вы не замечали, и они будут тем невыносимее, чем они моложе, и вы будете еще больше негодовать. В самом деле, если вы думаете, что, убивая людей, вы удержите их от порицания вас за то, что живете неправильно, то вы заблуждаетесь. Ведь такой способ самозащиты и не вполне возможен, и не хорош, а вот вам способ и самый хороший, и самый легкий: не закрывать рта другим, а самим стараться быть как можно лучше. Ну вот, предсказавши это вам, которые меня осудили, я ухожу от вас.

А с теми, которые меня оправдали, я бы охотно побеседовал о самом этом происшествии, пока архонты заняты своим делом и мне нельзя еще идти туда, где я должен умереть. Побудьте пока со мною, о мужи! Ничто не мешает нам поболтать друг с другом, пока есть время. Вам, друзьям моим, я хочу показать, что, собственно, означает теперешнее происшествие. Со мною, о мужи судьи, - вас-то я по справедливости могу называть судьями - случилось что-то удивительное. В самом деле, в течение всего прошлого времени обычный для меня вещий голос слышался мне постоянно и останавливал меня в самых неважных случаях, когда я намеревался сделать что-нибудь не так; а вот теперь, как вы сами видите, со мною случилось то, что может показаться величайшим из зол, по крайней мере так принято думать; тем не менее божественное знамение не остановило меня ни утром, когда я выходил из дому, ни в то время, когда я входил в суд, ни во время всей речи, что бы я ни хотел сказать. Ведь прежде-то, когда я что-нибудь говорил, оно нередко останавливало меня среди слова, а теперь во всем этом деле ни разу оно не удержало меня от какого-нибудь поступка, от какого-нибудь слова. Как же мне это понимать? А вот я вам скажу: похоже, в самом деле, что все это произошло к моему благу, и быть этого не может, чтобы мы правильно понимали дело, полагая, что смерть есть зло. Этому с у меня теперь есть великое доказательство, потому что быть этого не может, чтобы не остановило меня обычное знамение, если бы то, что я намерен был сделать, не было благом.

А рассудим-ка еще вот как - велика ли надежда, что смерть есть благо? Умереть, говоря по правде, значит одно из двух: или перестать быть чем бы то ни было, так что умерший не испытывает никакого ощущения от чего бы то ни было, или же это есть для души какой-то переход, переселение ее отсюда в другое место, если верить тому, что об этом говорят. И если бы это было отсутствием всякого ощущения, все равно что сон, когда спят так, что даже ничего не видят во сне, то смерть была бы удивительным приобретением. Мне думается, в самом деле, что если бы кто-нибудь должен был взять ту ночь, в которую он спал так, что даже не видел сна, сравнить эту ночь с остальными ночами и днями своей жизни и, подумавши, сказать, сколько дней и ночей прожил он в своей жизни лучше и приятнее, чем ту ночь, то, я думаю, не только всякий простой человек, но и сам Великий царь нашел бы, что сосчитать такие дни и ночи сравнительно с остальными ничего не стоит. Так если смерть такова, я со своей стороны назову ее приобретением, потому что таким-то образом выходит, что вся жизнь ничем не лучше одной ночи. С другой стороны, если смерть есть как бы переселение отсюда в другое место и если правду говорят, будто бы там все умершие, то есть ли что-нибудь лучше этого, о мужи судьи? В самом деле, если прибудешь в Аид, освободившись вот от этих так называемых судей, и найдешь там судей настоящих, тех, что, говорят, судят в Аиде, - Миноса, Радаманта, Эака, Триптолема, и всех тех полубогов, которые в своей жизни отличались справедливостью, - разве это будет плохое переселение? А чего бы не дал всякий из вас за то, чтобы быть с Орфеем, Мусеем, Гесиодом, Гомером! Что меня касается, то я желаю умирать много раз, если все это правда; для кого другого, а для меня было бы удивительно вести там беседы, если бы я встретился, например, с Паламедом и Теламоновым сыном Аяксом или еще с кем-нибудь из древних, кто умер жертвою неправедного суда, и мне думается, что сравнивать мою судьбу с их было бы не неприятно. И наконец, самое главное - это проводить время в том, чтобы распознавать и разбирать тамошних людей точно так же, как здешних, а именно кто из них мудр и кто из них только думает, что мудр, а на самом деле не мудр; чего не дал бы всякий, о мужи судьи, чтобы узнать доподлинно с человека, который привел великую рать под Трою, или узнать Одиссея, Сисифа и множество других мужей и жен, которых распознавать, с которыми беседовать и жить вместе было бы несказанным блаженством. Не может быть никакого сомнения, что уж там-то за это не убивают, потому что помимо всего прочего тамошние люди блаженнее здешних еще и тем, что остаются все время бессмертными, если верно то, что об этом говорят.

Но и вам, о мужи судьи, не следует ожидать ничего дурного от смерти, и уж если что принимать за верное, а так это то, что с человеком хорошим не бывает ничего дурного ни при жизни, ни после смерти и что боги не перестают заботиться о его делах; тоже вот и моя судьба устроилась не сама собою, напротив, для меня очевидно, что мне лучше уж умереть и освободиться от хлопот. Вот почему и знамение ни разу меня не удержало, и я сам не очень-то пеняю на тех, кто приговорил меня к наказанию, и на моих обвинителей. Положим, что они выносили приговор и обвиняли меня не по такому соображению, а думая мне повредить; это в них заслуживает порицания. А все-таки я обращаюсь к ним с такою маленькою просьбой: если, о мужи, вам будет казаться, что мои сыновья, сделавшись взрослыми, больше заботятся о деньгах или еще о чем-нибудь, чем о доблести, отомстите им за это, преследуя их тем же самым, чем и я вас преследовал; и если они будут много о себе думать, будучи ничем, укоряйте их так же, как и я вас укорял, за то, что они не заботятся о должном и воображают о себе невесть что, между тем как на самом деле ничтожны. И, делая это, вы накажете по справедливости не только моих сыновей, но и меня самого. Но вот уже время идти отсюда, мне - чтобы умереть, вам - чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это ни для кого не ясно, кроме бога.