Diogene Laertios. 5.
СОКРАТ.
Сократ, сын скульптора Софрониска
и повивальной бабки Фенареты (по словам Платона в "Феэтете"[1]),
афинянин, из дема Алопеки. Думали, что он помогает писать Еврипиду; поэтому
Мнесилох говорит так:
„"Фригийцы" – имя драме Еврипидовой, // Сократовыми фигами
откормленной. „
И в другом месте: „Гвоздем Сократа
Еврипид сколоченный. „
Каллий пишет в
"Пленниках": „–
Скажи, с какой ты стати так заважничал? // – Причина есть; Сократ – ее
название! „
И Аристофан в "Облаках"
: „– Для
Евриипда пишет он трагедии, // В которых столько болтовни и мудрости.[2] „
По сведениям некоторых, он был
слушателем Анаксагора, а по сведениям Александра в "Преемствах" –
также и Дамона. После осуждения Анаксагора он слушал Архелая-физика и даже (по
словам Аристоксена) был его наложником. Дурид уверяет, что он также был рабом и
работал по камню: одетые Хариты на Акрополе, по мнению некоторых, принадлежат
ему. Оттого и Тимон говорит в "Силлах": „Но отклонился от них
камнедел и законоположник, // Всей чарователь Эллады, искуснейший в доводах
тонких, //С полуаттической солью всех риторов перешутивший. „
В самом деле, он был силен и в
риторике (так пишет Идоменей), а Тридцать тиранов даже запретили ему обучать
словесному искусству (так пишет Ксенофонт[3]); и
Аристофан насмехается в комедии, будто он слабую речь делает сильной.[4]
Фаворин в "Разнообразном повествовании" говорит, будто Сократ со
своим учеником Эсхином первыми занялись преподаванием риторики; о том же пишет
Идоменей в книге "О сократиках".
Он первым стал рассуждать об
образе жизни и первым из философов был казнен по суду. Аристоксен, сын
Спинфара, уверяет, что он даже наживался на перекупках: вкладывал деньги,
собирал прибыль, тратил ее и начинал сначала.
Освободил его из мастерской и дал
ему образование Критон, привлеченный его душевной красотой (так пишет Деметрий
Византийский). Поняв, что философия физическая нам безразлична, он стал
рассуждать о нравственной философии по рынкам и мастерским, исследуя, по его
словам, „Что
у тебя и худого и доброго в доме случилось”.[5]
Так как в спорах он был сильнее,
то нередко его колотили и таскали за волосы, а еще того чаще осмеивали и
поносили; но он принимал все это, не противясь. Однажды, даже получив пинок, он
и это стерпел, а когда кто-то подивился, он ответил: "Если бы меня лягнул
осел, разве стал бы я подавать на него в суд?" Все это сообщает Деметрий
Византийский.
В противоположность большинству
философов он не стремился в чужие края – разве что если нужно было идти в
поход.[6] Все
время он жил в Афинах и с увлечением спорил с кем попало не для того, чтобы
переубедить их, а для того, чтобы допекаться до истины. Говорят,
Еврипид дал ему сочинение
Гераклита и спросил его мнение; он ответил: "Что я понял – прекрасно; чего
не понял, наверное, тоже: только, право, для такой книги нужно быть делосским
ныряльщиком".[7]
Он занимался телесными
упражнениями и отличался добрым здоровьем. Во всяком случае он участвовал в
походе под Амфиполь, а в битве при Делии спас жизнь Ксенофонту, подхватив его,
когда тот упал с коня. Среди повального бегства афинян он отступал, не
смешиваясь с ними, и спокойно оборачивался, готовый отразить любое нападение[8].
Воевал он и при Потидее (поход был морской, потому что пеший путь закрыла
война); это там, говорят, он простоял, не шевельнувшись, целую ночь, и это там
он получил награду за доблесть, но уступил ее Алкивиаду – с Алкивиадом он
находился даже в любовных отношениях, говорит Аристипп в IV книге "О
роскоши древних". В молодости он с Архелаем ездил на Самос (так пишет Ион
Хиосский), был и в Дельфах (так пишет Аристотель) а также на Истме (так пишет
Фаворин в I книге "Записок").
Он отличался твердостью убеждений
и приверженностью к демократии. Это видно из того, что он ослушался Крития с
товарищами, когда они велели привести к ним на казнь Леонта Саламинского,
богатого человека[9]; он один голосовал за
оправдание десяти стратегов[10]; а
имея возможность бежать из тюрьмы, он этого не сделал и друзей своих, плакавших
о нем, упрекал, обращая к ним в темнице лучшие свои речи[11].
Он отличался также достоинством и
независимостью. Однажды Алкивиад (по словам Памфилы в VII книге
"Записок") предложил ему большой участок земли, чтобы выстроить дом;
Сократ ответил: "Если бы мне нужны были сандалии, а ты предложил бы мне
для них целую бычью кожу, разве не смешон бы я стал с таким подарком?"
Часто он говаривал, глядя на множество рыночных товаров: "Сколько же есть
вещей, без которых можно жить!" И никогда не уставал напоминать такие
ямбы: „И серебро и пурпурная мантия. На сцене хороши, а в жизни не к чему[12] 30.
„
К Архелаю Македонскому, к Скопасу
Краннонскому, к Еврилоху Ларисейскому он относился с презрением, не принял от
них подарков и не поехал к ним. И он держался настолько здорового образа жизни,
что, когда Афины охватила чума, он один остался невредим.
По словам Аристотеля, женат он
был дважды: первый раз на Ксантяппе, от которой у него был сын Лампрокл, и во
второй раз – на Мирто, дочери Аристида Справедливого, которую он взял без
приданого и имел от нее сыновей Софрониска и Менексена. Другие говорят, что
Мирто была его первой женой, а некоторые (в том числе Сатир и Иероним
Родосский) – что он был женат на обеих сразу: по их словам, афиняне, желая
возместить убыль населения, постановили, чтобы каждый гражданин мог жениться на
одной женщине, а иметь детей также и от другой[13], –
так поступил и Сократ.
Он умел не обращать внимания на
насмешников. Своим простым житьем он гордился, платы ни с кого не спрашивал. Он
говорил, что лучше всего ешь тогда, когда не думаешь о закуске, и лучше всего
пьешь, когда не ждешь другого питья: чем меньше человеку нужно, тем ближе он к
богам. Это можно заключить и по стихам комедиографов, которые сами не замечают,
как их насмешки оборачиваются ему в похвалу. Так, Аристофан пишет:
Человек! Пожелал ты достигнуть у
нас озарения мудрости высшей, –
О, как счастлив, как славен ты
станешь тогда среди эллинов всех и афинян,
Если памятлив будешь, прилежен
умом, если есть в тебе сила терпенья,
И, не зная усталости, знанья в
себя ты вбирать будешь, стоя и лежа,
Холодая, не будешь стонать и
дрожать, голодая, еды не попросишь,
От попоек уйдешь, от обжорства
бежишь, не пойдешь но пути безрассудства ... [14]
И
Амипсий выводит его на сцену в грубом плаще с такими словами:
– Вот и ты, о Сократ, меж
немногих мужей самый лучший и самый пустейший!
Ты отменно силен! Но скажи, но
открой: как добыть тебе плащ поприличней?
– По кожевничьей злобе на плечи
мои я надел это горькое горе.
– Ах, какой человек! Голодает,
чуть жив, но польстить, ни за что не захочет!
Тот
же гордый и возвышенный дух его показан и у Аристофана в следующих словах:
Ты же тем нам приятен, что
бродишь босой, озираясь направо, налево,
Что тебе нипочем никакая беда, –
лишь на нас ты глядишь, обожая[15]
Впрочем, иногда, применительно к
обстоятельствам, он одевался и в лучшее платье – например, в Платоновом
"Пире" по дороге к Агафону[16].
Он одинаково умел как убедить,
так и разубедить своего собеседника. Так, рассуждая с Феэтетом о науке, он, по
словам Платона, оставил собеседника божественно одухотворенным[17]; а
рассуждая о благочестии с Евтифроном[18],
подавшим на отца в суд за убийство гостя, он отговорил его от этого замысла;
также и Лисия обратил он к самой высокой нравственности. Дело в том, что он
умел извлекать доводы из происходящего. Он помирил с матерью сына своего
Лампрокла, рассердившегося на нее (как о том пишет Ксенофонт); когда Главкон,
брат Платона, задумал заняться государственными делами, Сократ разубедил его,
показав его неопытность (как пишет Ксенофонт), а Хармида, имевшего к этому
природную склонность, он, наоборот, ободрил[19].
Даже стратегу Ификрату он придал духу, показав ему, как боевые петухи
цирюльника Мидия налетают на боевых петухов Каллия. Главконид говорил, что
городу надо бы содержать Сократа [как украшение], словно фазана или павлина[20].
Он говорил, что это удивительно:
всякий человек без труда скажет, сколько у него овец, но не всякий сможет
назвать, скольких он имеет друзей, – настолько они не в цене. Посмотрев, как
Евклид навострился в словопрениях, он сказал ему: "С софистами, Евклид, ты
сумеешь обойтись, а вот с людьми – навряд ли". В подобном пустословии он
не видел никакой пользы, что подтверждает и Платон в "Евфидеме"[21].
Хармид предлагал ему рабов, чтобы жить их оброком, но он не принял; и даже к
красоте Алкивиада, по мнению некоторых, он остался равнодушным[22]. А
досуг он восхвалял как драгоценнейшее достояние (о том пишет и Ксенофонт в
"Пире"[23]).
Он говорил, что есть одно только
благо – знание и одно только зло – невежество. Богатство и знатность не
приносят никакого достоинства – напротив, приносят лишь дурное. Когда кто-то
сообщил ему, что Антисфен родился от фракиянки, он ответил: "А ты думал,
что такой благородный человек мог родиться только от полноправных граждан?[24].
"А когда Федон, оказавшись в плену, был отдан в блудилище, то Сократ велел
Критону его выкупить и сделать из него философа[25]. Уже
стариком он учился играть на лире: разве неприлично, говорил он, узнавать то,
чего не знал? Плясал он тоже с охотою, полагая, что такое упражнение полезно
для крепости тела (так пишет и Ксенофонт в "Пире"[26]).
Он говорил, что его демоний[27]
предсказывает ему будущее; что хорошее начало не мелочь, хоть начинается и с
мелочи[28]; что
он знает только то, что ничего не знает; говорил, что те, кто задорого покупают
скороспелое, видно, не надеются дожить до зрелости. На вопрос, в чем добродетель
юноши, он ответил: "В словах: ничего сверх меры". Геометрия, по его
выражению, нужна человеку лишь настолько, чтобы он умел мерить землю, которую
приобретает или сбывает. Когда он услышал в драме Еврипида такие слова о
добродетели: „..Не
лучше ль Пустить ее на произвол судьбы..[29]„ то он встал и вышел вон: не смешно ли, сказал он,
что пропавшего раба мы не ленимся искать, а добродетель пускаем гибнуть на
произвол судьбы? Человеку, который спросил, жениться ему или не жениться, он
ответил: "Делай, что хочешь, – все равно раскаешься". Удивительно,
говорил он, что ваятели каменных статуй бьются над тем, чтобы камню придать
подобие человека, и не думают о том, чтобы самим не быть подобием камня[30]. А
молодым людям советовал он почаще смотреть в зеркало: красивым – чтобы не
срамить своей красоты, безобразным – чтобы воспитанием скрасить безобразие.
Однажды он позвал к обеду богатых
гостей, и Ксантиппе было стыдно за свой обед. "Не бойся, – сказал он, –
если они люди порядочные, то останутся довольны, а если пустые, то нам до них
дела нет". Он говаривал, что сам он ест, чтобы жить, а другие люди живут,
чтобы есть. Нестоящую чернь он сравнивал с человеком, который одну поддельную
монету отвергнет, а груду их примет за настоящие. Когда Эсхин сказал: "Я беден,
ничего другого у меня нет, так возьми же меня самого", он воскликнул:
"Разве ты не понимаешь, что нет подарка дороже?!" Кто-то жаловался,
что на него не обратили внимания, когда Тридцать тиранов пришли к власти;
"Ты ведь не жалеешь об этом?" – сказал Сократ.
Когда ему сказали: "Афиняне
тебя осудили на смерть", он ответил: "А природа осудила их
самих". (Впрочем, другие приписывают эти слова Анаксагору[31].)
"Ты умираешь безвинно", – говорила ему жена; он возразил: "А ты
бы хотела, чтобы заслуженно?" Во сне он видел, что кто-то ему промолвил: „В третий день, без
сомнения, Фтии достигнешь холмистой[32]. „
"На третий день я
умру", – сказал он Эсхину. Он уже собирался нить цикуту, когда Аполлодор
предложил ему прекрасный плащ, чтобы в нем умереть. "Неужели мой
собственный плащ годился, чтобы в нем жить, и не годится, чтобы в нем
умереть?" – сказал Сократ.
Ему сообщили, что кто-то говорит
о нем дурно. "Это потому, что его не научили говорить хорошо", –
сказал он в ответ. Когда Антисфен повернулся так, чтобы выставить напоказ дыры
в плаще, он сказал Антисфену: "Сквозь этот плащ мне видно твое
тщеславие". Его спросили о ком-то: "Разве этот человек тебя не
задевает?" – "Конечно, нет, ответил Сократ, – ведь то, что он
говорит, меня не касается". Он утверждал, что надо принимать даже насмешки
комиков: если они поделом, то это нас исправит, если нет, то это нас не
касается.
Однажды Ксантиппа сперва
разругала его, а потом окатила водой. "Так я и говорил, – промолвил он, –
у Ксантиппы сперва гром, а потом дождь". Алкивиад твердил ему, что ругань
Ксантиппы непереносима; он ответил: "А я к ней привык, как к вечному
скрипу колеса. Переносишь ведь ты гусиный гогот?" – "Но от гусей я
получаю яйца и птенцов к столу", – сказал Алкивиад. "А Ксантиппа
рожает мне детей", – отвечал Сократ. Однажды среди рынка она стала рвать
на нем плащ; друзья советовали ему защищаться кулаками, но он ответил:
"Зачем? чтобы мы лупили друг друга, а вы покрикивали: "Так ее,
Сократ! так его, Ксантиппа!"?" Он говорил, что сварливая жена для него
– то же, что норовистые кони для наездников: "Как они, одолев норовистых,
легко справляются с остальными, так и я на Ксантиппе учусь обхождению с другими
людьми"[33].
За такие и иные подобные слова и
поступки удостоился он похвалы от пифии, которая на вопрос Херефонта ответила
знаменитым свидетельством[34]: „Сократ превыше всех
своею мудростью. „
За это ему до крайности
завидовали, – тем более, что он часто обличал в неразумии тех, кто много думал
о себе. Так обошелся он и с Анитом, о чем свидетельствует Платон в
"Меноие"[35]; а
тот, не вынесши его насмешек, сперва натравил па него Аристофана с товарищами[36], а
потом уговорил и Мелета подать на него в суд за нечестие и развращение
юношества. С обвинением выступил Мелет, речь говорил Полиевкт (так пишет
Фаворин в "Разнообразном повествовании"), а написал ее софист
Поликрат (так пишет Гермипп) или, по другим сведениям, Анит; всю нужную
подготовку устроил демагог Ликон. Антисфен в "Преемствах философов" и
Платон в "Апологии"[37]
подтверждают, что обвинителей было трое – Анит, Ликон и Мелет: Анит был в обиде
за ремесленников и политиков, Ликон – за риторов, Мелет – за поэтов, ибо Сократ
высмеивал и тех, и других, и третьих. Фаворин добавляет (в 1 книге
"Записок"), что речь Поликрата против Сократа неподлинная: в ней
упоминается восстановление афинских стен Кононом, а это произошло через 6 лет
после Сократовой смерти. Вот как было дело.
Клятвенное заявление перед судом
было такое (Фаворин говорит, что оно и посейчас сохраняется в Метрооне[38]):
"Заявление подал и клятву принес Мелет, сын Мелета из Питфа, против
Сократа, сына Софрониска из Алопеки: Сократ повинен в том, что не чтит богов,
которых чтит город, а вводит новые божества, и повинен в том, что развращает
юношество; а наказание за то – смерть"[39].
Защитительную речь для Сократа написал Лисий; философ, прочитав ее. сказал:
"Отличная у тебя речь, Лисий, да мне она не к лицу", – ибо слишком
явно речь эта была скорее судебная, чем философская. "Если речь отличная,
спросил Лисий, – то как же она тебе не к лицу?" "Ну, а богатый плащ
или сандалии разве были бы мне к лицу?" отвечал Сократ.
Во время суда (об этом пишет Юст
Тивериадский в "Венке") Платон взобрался на помост и начал говорить:
"Граждане афиняне, я – самый молодой из всех, кто сюда всходил...",
но судьи закричали: "Долой! долой!"[40].
Потому Сократ и был осужден большинством в 281 голос. Судьи стали определять
ему кару или пеню: Сократ предложил уплатить двадцать пять драхм (а Евбулид
говорит, что даже сто). Судьи зашумели, а он сказал: "По заслугам моим я
бы себе назначил вместо всякого наказания обед в Пританее"[41].
Его приговорили к смерти, и
теперь за осуждение было подано еще па 80 голосов больше. И через несколько
дней в тюрьме он выпил цикуту. Перед этим он произнес много прекрасных и
благородных рассуждений (которые Платон приводит в "Федоне"), а по
мнению некоторых, сочинил и пеан, который начинается так: „Слава тебе, Аполлон
Делиец с сестрой Артемидой!„ (Впрочем, Дионисодор утверждает, что пеан
принадлежит не ему.) Сочинил он и эзоповскую басню, не очень складную, которая
начинается так: „Некогда
молвил Эзоп обитателям града Коринфа; Кто добродетелен, тот выше людского суда„[42].
Так расстался он с людьми. Но
очень скоро афиняне раскаялись: они закрыли палестры и гимнасии, Мелета осудили
на смерть, остальных – на изгнание, а в честь Сократа воздвигли бронзовую
статую работы Лисиппа, поместив ее в хранилище утвари для торжественных
шествий; а когда Анит приехал в Гераклею, гераклейцы в тот же день выслали его
вон. И не только за Сократа, но и за многих других приходилось раскаиваться
афинянам: с Гомера они (по словам Гераклида) взяли 50 драхм пени, как с
сумасшедшего; Тиртея называли помешанным; и из всех Эсхиловых товарищей первым
воздвигли бронзовую статую Астидаманту. Недаром Еврипид укоряет их в своем
"Паламеде"[43]: „...Сгубили, сгубили
вы Соловья Аонид, премудрого, не преступного. „
Вот как об этом пишут; впрочем,
Филохор утверждает, что Еврипид умер раньше Сократа.
Родился он (как сообщает
Аполлодор в "Хронологии") при архонте Апсефионе, в четвертый год 77-й
олимпиады, шестого Фаргелиона, когда афиняне совершают очищение города, а
делосцы отмечают рождение Артемиды. Скончался он в первый год 95-й олимпиады в
возрасте 70 лет. Так пишет Деметрий Фалерский; но некоторые считают, что при
кончине ему было шестьдесят лет. Слушателем Анаксагора он был вместе с
Еврипидом, который родился в первый год 75-й олимпиады, при архонте Каллиаде.
Я полагаю, что Сократ вел беседы
и о физике – во всяком случае даже Ксенофонт хоть и утверждает, будто беседы
его были только об этике, но признает, что он рассуждал и о провидении[44]; и
Платон хоть и упоминает в "Апологии", как Сократ отрекается от
Анаксагора и прочих физиков[45], но
сам же рассуждает об их предметах, приписывая все свои речи Сократу.
По словам Аристотеля, некий маг,
пришедший из Сирии в Афины, заранее предсказал Сократу в числе других бедствий
и его насильственную смерть.
Вот и мои о нем стихи: „Пей у
Зевса в чертоге, Сократ! Ты назван от Бога Мудрым, а мудрость сама разве не
истинный Бог? Ты смертоносную принял цикуту от судей афинских – Но не тебе, а
себе смерть обрели они в ней„[46].
Поносителями Сократа были Антилох
Лемиосский и гадатель Антифонт (так пишет Аристотель в III книге
"Поэтики"); так и Пифагора поносил Килон Кротонский, Гомера – Сиагр[47] при
жизни и Ксенофан Колофонский посмертно, Гесиода – Керкоп при жизни и тот же
Ксенофан посмертно, Пиндара – Амфимен Косский, Фалеев – Ферекид, Бианта – Салар
Приенский, Питтака – Антименид и Алкей[48], Анаксагора
– Сосибий, Симонида – Тимокреонт.
Преемниками его были так
называемые сократики, из которых главные – Платон, Ксенофонт, Антисфен, а из
десяти основателей школ – четверо известнейших: Эсхин, Федон, Евклид и
Аристипп. Прежде всего, я скажу о Ксенофонте, Антисфена отложу до киников,
перейду к сократикам, от них к Платону, а с Платона начинается десять школ, и
сам он был основателем первой Академии. Такова будет последовательность нашего
изложения.
Был и другой Сократ, историк,
сочинивший описание Аргоса; третий – перипатетик из Вифинии; четвертый
сочинитель эпиграмм и пятый – с острова Коса, писавший о прозвищах богов.
[2] В сохранившемся тексте "Облаков" Аристофана таких строк нет.
Имеется в виду или другая, более ранняя редакция комедии Аристофана, или
одноименная комедия Телеклида.
[4] На этом построен весь сюжет комедии "Облака".
[6] Ср. Платон. Критон 52 b; "Апология" 28 е.
[7] "Чтобы не захлебнуться в ней", – поясняет византийский
словарь Суды. Ср. ниже, IX 11. Об искусных водолазах с острова Делос упоминают
и другие античные писатели.
[10] После морской битвы при Аргинусах афинские стратеги не могли похоронить
тела убитых и поэтому, несмотря на победу, были осуждены афинским судом.
[11] Речи Сократа в темнице – содержание диалогов Платона "Критон"
и "Федон".
[12] Анахронизм: это стихи Филемона, поэта III в.
[13] Версия фантастическая.
[14] Аристофан. Облака 411-416 (пер. А. Пиотровского с небольшими
изменениями).
[15] Там же, 363 - 364.
[16] Платон. Пир 174 а.
[17] Платон. Феэтет. 142 cd, 180 с.
[18] Платон. Евтифрон 4 а.
[19] Ксетфонт. Воспоминания о Сократе II 2; III 6-7; III 7.
[20] Искаженное место, перевод по смыслу.
[21] Платон. Евфидем 303 d.
[22] См. речь Алкивиада у Платона ("Пир" 217-220).
[23] Ксетфонт. Пир 4, 44.
[24] Ср. ниже, VI 1.
[25] Ср. ниже, II 105.
[26] Ксенофонт. Пир 2,
16-20.
[27] Внутренний
божественный голос, запрещающий человеку те или иные поступки: на него часто
ссылается Сократ у Платона и Ксенофонта (напр., Платон. Апология 31 d).
[28] Ср. ниже, VII 26,
о Зеноне.
[29] Еврипид. Электра,
379.
[30] Ср. ниже, II 72.
[31] Ср. выше, II 13.
Подробнее: Ксенофонт. Апология, 27-28.
[32] Гомер. Ил. IX 363.
Название области Фтия созвучно с глаголом phthiein (губить). Ср. Платон. Критон
44 ab.
[33] Ср. Ксенофонт. Пир
2, 10.
[34] Платон. Апология
21 а; Суда приводит два стиха: // Хоть мудр Софокл, а Еврипид еще мудрей, // Но
выше всех Сократ своею мудростью.
[35] Платон. Менон 89 с
– 95 а
[36] "Облака"
и комедии других авторов с насмешками над Сократом.
[37] Платон. Апология
23 е и далее.
[38] Храм Матери богов
на городской площади, служивший в Афинах государственным архивом.
[39] Ср. Платон.
Апология 24 b; Ксетфонт. Воспоминания о Сократе 1. 1.
[40] Апокрифическое
предание, как и предыдущий рассказ о Сократе и Лисий.
[41] Бесплатный обед в
Пританее (здание государственного совета) полагался в Афинах должностным лицам
и в виде награды тем, кто отличился особыми заслугами перед государством. Таким
образом, Сократ вместо наказания предлагает для себя ничтожно малый штраф или
даже награду. См. Платон. Апология 36 d, 38 b.
[42] АПл. IV 16. Оба
стихотворения, конечно, позднейшие сочинения.
[43] Несохранившаяся
трагедия; к Сократу, конечно, не имеет отношения.
[44] Ксенофонт.
Воспоминания о Сократе 1, 4; ср. утверждение в 1. 1, 15.
[45] Платон. Апология
26 de; рассуждает об их (физиков) предметах, по-видимому, в "Федоне"
97 b-99 с.
[46] ПА VII 96.
[47] Имя восстановлено
предположительно; может быть, прозвище Гесиода, который считался соперником
Гомера (?).
[48] Ср. выше, 181.
Niciun comentariu:
Trimiteți un comentariu